✱ у изгоев Маррку пришлось взяться за работу. единственная альтернатива труду, которая у него была — перспектива быть выброшенным в Лес. сначала его ставили на ночные дежурства, потому как ночью он все равно почти физически не мог спать. потом, когда отношения с остальными хоть сколько-то выровнялись, его стали брать и на разведку.

✱ оружие Маррку никто не доверил, зато он оказался неожиданно полезен в составлении карт местности.

✱ физическая ломка прошла, но у Маррку осталась психологическая тяга к изменённому состоянию сознания, к бегству от реальности. со временем во время вылазок он начал обращать внимание на незнакомые растения, растущие в приграничной зоне. одни давали смутное ощущение связи, искажённого понимания природы этого места. другие же были ядовиты. тайком Маррку испытывал разные составы на изгоях. результат был... разный.

Адель никогда не относила себя к числу людей, которым была свойственна спонтанность. Особенно, когда дело касалось вопросов жизни и смерти. Однако в этот раз, не первый и не в последний, жизнь не предоставила ей выбора. Оттого ее пальцы дрожали, когда она примеряла подаренную мужем тиару, сидя за туалетным столиком в своей спальни.
В последний раз Адель видела игру света внутри синих, как морская пучина, драгоценных камней в день своей свадьбы. Тогда они казались иными. Упавшими с небес звездами, которые только одним своим видом позволили бы любой девушке надеяться на счастливый брак. Ведь когда жених так щедр и обходителен с тобой, разве можно мечтать о большем?
Смешно.
Адель закрыла продолговатую коробочку, обшитую бархатом с громким хлопком. Теперь все виделось в совершенно ином свете, в том числе это украшение. Камни были похожи на мертвые огни какой-нибудь глубоководной рыбы, а серебристый металл обжигал кожу. Но хуже всего было другое. Перед глазами снова и снова вставала мерзкая улыбка Энри, расплывшаяся на его лица, когда сегодня утром за завтраком он произнес: «Хочу, чтобы моя жена сияла», — предлагая ей надеть на прием фамильные украшения дома Бофор.

Судя по степени удовольствия, отразившегося на лице мужа, мысленно он произнес: «На своих похоронах». И Адель, вторя ему, ответила одной из своих самых очаровательных улыбок, мысленно подумав: «Не дождешься». И только самая дальняя часть ее души в этот момент шептала, что на самом деле эта мысль была бравадой. На самом деле девушка до ужаса боялась умереть.

Так и не успев толком пожить, сейчас Адель ощущала необычайный прилив сил. Внутри нее бурлила тысяча пузырьков и дрожала сотня натянутых до предела нитей. Возможно, именно так себя ощущали волшебники, выходившие на демонстрации и протесты несколько месяцев назад, но у волшебницы не было шанса проверить.

И все таки фамильные украшения в этот вечер остались в своих надежных хранилищах. Вместо них Адель вплела в непослушные, темные пряди алые летны, а декольте укрыла нежным кружевом. Среди богато одетых гостей, она была призраком юности, который готовился к своей смерти. Тогда девушка еще не знала, что какая-то ее часть действительно умрет этой ночью.

***

Адель пришла в сознание не сразу. Сперва вокруг нее не было звуков, не было запахов, не было ощущений. Существовало только осознание тяжести, словно кто-то положил на ее грудь каменную плиту. Воздух проскальзывал в легкие с большим трудом, застревая где-то в горле и отказываясь двигаться дальше, в легкие.

Через пять коротких вздохов, нос защекотал первый запах. Он пришел раньше осознания, сырой и кислый. Так пахло в отцовском подвале, где он хранил вина. В детстве Адель боялась этого места. Ей мерещилось внутри густой, как патока, темноте голодное чудовище, которое всегда было голодно и уже много веков подряд поджидало в погребах таких маленьких девочек, как она. Тонкие когтистые лапы с глухим скрипом деревянных ступеней под ногами скребли стены, зубы щелкали, как закрытые ставни. Чудовище жаждало утащить маленькую волшебницу в глубину погреба, туда, где пахло могилами и разложением.

Из-за нахлынувших воспоминаний Адель попыталась вздохнуть глубже и ударилась затылком о деревянную поверхность. На ум пришло новое слово, которое неизменно ассоциировалось у нее со смертью. Оно вспыхнуло в липкой пустоте, словно молния, озаряющая ночной небосвод. Это было даже не слово,  а приговор.

«Гроб».

Это слово вылетело из темноты ее сознания, словно пробка из бутылки. Из горлышка полились воспоминания, язык обожгла терпкость зелья, которое Адель выпила несколько часов назад. Празднование, музыка, улыбки и танцы. Лица гостей мерещились ей в этом видении искривленными и лживыми. Каждый из них знал, что пришел на пир во время чумы, и все равно старался держать лицо, чтобы не показать своего страха.

Это была последняя глупая попытка прежней власти ухватиться за ускользающую из их пальцев корону. Каждый из гостей семьи Бофор цеплялся за пустую регалию из последних сил, как будто не замечая, что их руки уже были по локоть в крови. Своей и чужой. Они тонули. Безвозвратно тонули в том море, что подняла революция. И волны его отдавали ярко алым на солнце.

Посреди этого моря, едва держась наплаву, стояла хрупкая фигурка Адель. Прямой стан в зеленном бархате, тонкие пальцы в перчатках, до побелевших костяшек сжимающие хрупкую ножку бокала из-под шампанского.

Волшебница судорожно дернулась всем телом, действуя инстинктивно. Воспоминание растаяло, как мираж, руки уперлись в крышку гроба. Доски были холодными, шершавыми, покрытыми занозами. Такой прощальный подарок уготовил ей муж. Наспех срубленный гроб из досок, которые не годились для больше ни для чего другого.

Адель очень осторожно надавила на поверхность. Затем еще и еще. С каждой новой попыткой ей все отчетливее становилась страшная правда — над ней находится несколько метров земли. Очень много земли. Черт возьми, над ней лежит целый мир, придавивший своим весом ее грудь. И никто, кроме одного единственного человека, не знает, что она жива.

Сердце волшебницы стучало в груди, отдаваясь ударами барабанов в ушах. Похоронные барабаны, если такие существовали, то это были именно они, отсчитывали последние минуты ее жизни. С каждым новым ударом воздуха в легких становилось все меньше, словно кто-то отбирал его жадной, когтистой лапой. Каждый новый вздох Адель становился короче предыдущего, каждый выдох — уменьшал ее шансы на выживание.

Ее собственный голос показался ей хриплым и слабым, словно звук продирался через горсти земли.

— Нет… — прошептала волшебница, снова ударив по крышке гроба.

Затем она закричала. Громко и пронзительно. Снова и снова. Звуки лились из ее раскрытого рта, бились о крышку гроба, не создавая эха, и исчезали где-то в слоях земли.

Адель била по крышке кулаками, царапала дерево ногтями, оставляя глубокие борозды, снова и снова, пока боль не отошла на второй план, перекрываемая всепоглощающим ужасом. Несколько раз девушка останавливалась, чтобы жадно прислушаться — не откликнется ли кто-то. Но земля молчала. Целый мир над ее головой молчал. Жизнь на поверхности шла своим чередом.

Где-то там расхаживал ее живой муж, мерзко улыбаясь и притворно смеясь над чужими шутками, а Адель была здесь, обреченная на смерть, лежала в полной темноте, борясь за жизнь. Ее мысли, как рой пчел, шумели в голове, но изредка из общего гула можно было различить слова, за которые цеплялся разум: скоро, сейчас, он придет, он обещал.

Адель вспомнила лицо поваренка, который совсем недавно приносил в ее спальню лавандовое печенье и горячей молоко с медом. Они помогали ей уснуть. В ту роковую ночь его глаза, всегда казавшиеся слишком большими для его худощавого лица, были просто огромными. Его семья голодала. Адель узнала об этом от одной из горничных. Весь дом сгорел до тла в огне революции, а он все равно пошел на службу к чистокровным, не по собственному желанию,  чтобы выжить.

Его руки дрожали в ту ночь, но голос оставался ровным. Пожалуй, лишь однажды в нем проскользнули высокие, еще слишком юные ноты, когда он признавался в своих чувствах к госпоже Бофор. В другой ситуации Адель сочла бы его признание милым. В другом мире у них бы была надежда на счастливую, путь и бедную жизнь. Но только не в этом, окончательно сломанном. Ведь сразу после признания в любви, последовало откровение о готовящемся ее мужем убийстве.

Поваренок обещал, что поможет и не опоздает. Его общения казались такими чистыми и пронзительными, что Адель поверила ему.  Она и сейчас цеплялась за них и за тот взгляд, которым он смотрел на нее, как за спасительный круг. Девушка знала, что если отпустит его — наступит тьма.

Время внутри заколоченного гроба тянулось, распадалось и складывалось воедино. Минуты превращались в часы, а те в свою очередь в вечность. Адель утратила способность ощущать время, поэтому ей оставалось только считать удары своего сердца.

Спустя ужасно долгое время в ее голову пришла новая мысль, которая своим приходом рассекла нить надежды. Она звучала до ужаса просто: «А если он не придет?» Его могли задержать или он мог испугаться пойти против жестокого хозяина, каким был Энри. Поваренок был совсем юн и не опытен. Один неверный взгляд, и Бофор отправил бы его тело гнить в канаве.

Гроб в эту минуту как будто бы стал еще меньше или это Адель стала меньше, сжавшись под гнетом собственных мыслей в маленький комок. Внезапно потянуло холодом, хотя в гробу и до этого было промозгло. Он пробирался девушке под кожу, касался костей и завладевал мыслями.

Адель вдруг с пугающей ясностью поняла — никто не обязан ее спасать. Эта мысль сломила последний барьер. По ее щекам потекли горячие, обжигающие слезы. Она больше не кричала, кричать было слишком дорого. Каждый вдох забирал у нее частичку жизни.

Ее мысли замедлили свой ход, сердце застучало медленнее, а вместе с ним ослабла и ее борьба. Руки обессиленно упали на грудь, глаза закрылись.

В эту секунду кое-что покинуло Адель навсегда. Ее юная и доверчивая часть, что умела мечтать, ждать и надеяться ушла навсегда. Вместе с ней ушла вера в любовь, в то, что зло очевидно и всегда приходит за тобой заслуженно. Эта юная девушка умерла здесь, в этом гробу, задохнувшись в темноте с последним ударом нежного сердца.

Когда раздался первый глухой стук сверху, Адель его уже не слышала. Когда в крышку врезался лом, внутри некому было молиться. Ее вытащили на поверхность грязную, с окровавленными ногтями. Платье было в земле, к волосам прилипла пожухлая листва. Оказание первой помощи принесло свои плоды пополам с нюхательной солью. Адель открыла глаза и сделала жадный вздох. Она была жива, но уже не была прежней.

Ее грубо дернули на себя, попытавшись поставить на ноги, но ее тело не слушалось. Тогда кто-то из волшебников подхватил Адель на руки. Мимо нее смазанным пятном неслись деревья, ухоженные клумбы, покрытые прелой листвой, толпа у входа в поместье, родные, но ставшие чужими стены.

Девушку принесли в знакомое пространство, опустили на один из восьми стульев, обрамляющих длинный обеденный стол, вырезанные из красного дерева. Скатерть на нем смялась, кое-где были видны капли крови или разлитого вина. Остывший поросенок, смотрел на Адель своими мертвыми глазами, крепко сжимая во рту печеное яблоко. Он словно говорил: «Радуйся, ты жива! Я вот уже мертв!» Но у девушки не было сил на радость.

Она оглянула собравшихся в зале мужчин пустым, невидящим взглядом. Кто-то из них налил ей виски в стакан и поднес к губам. Терпкая жидкость обожгла горло и скользнула в пустой желудок. Адель оттолкнула от себя руку с бокалом, отчего оставшаяся в нем алкоголь  разлился темным пятном по скатерти. От чего-то в ее голову пришла глупая мысль, что если бы эту скатерть сейчас увидел Энри, он пришел бы в ярость.

И Адель засмеялась. Громко, пронзительно и совершенно безумно. Она смеялась, пока воздух в легких не закончился, а из груди не вырвался кашель. Осознание кольнуло грудь — она была жива. Она была жива!

Сколько было в этой фразе эмоций, сколько надежд и жажды жизни. Воздух, который всегда казался в этой комнате особенно душным, сейчас ощущался так, словно Адель стояла где-то в глубине леса. Было свежо и так красиво. Красиво, несмотря на хаос, который творился в этой комнате. С каждой новой минутой девушка подмечала все больше новых деталей: перевернутые стулья, разорванные шторы, следы огня от упавшего на ковер горящего подсвечника. Под ногами Адель хрустели разбитые на множество осколков граненые бокалы, руки касались липкой, запачканной в вине, варенье и чем-то похожем на икру скатерти, которая явно была уже не первой свежести. «Не первой свежести!», Ха, как и она. Комнату сотрясла вторая волна смеха.

Когда сил больше смеяться не было, Адель принялась громко икать, смотря безумными глазами на собравшихся мужчин. Ей стоило бояться их, смотреть на каждого большими, жалобными глазами, а ей хотелось смеяться. Ведь она, черт возьми, была жива, несмотря на все старания Энри! Она его переиграла, вырвала свою жизнь из жадной хватки смерти! Она смогла! Маленькая, бедная овечка Адель.

Волна великолепного настроения схлынула так же быстро, как появилась, оставив обессиленный разум. С возбуждением ушла и радость жизни. Вместо нее острыми когтями, в душу снова вцепился страх за собственную жизнь.

Адель взглянула осмысленно на мужчину, который вошел в зал, затем перевала взгляд на мужчину, сидевшем перед ней, по другую сторону стола. Она смутно помнила обоих, но имена никак не желали всплывать в ее памяти. Зато она знала этот тот. Повелительный и одновременно доверительный, такой, каким должен быть тон, располагающий к себе. В нем слышалась какая-то непоколебимая уверенность, и это пугало.

Второй, молодой и горячий, не принял приглашения своего начальника, оставшись стоять. Все это время Адель не отрывала от него жадного взгляда, почему-то подсознательно решив, что именно он будет ответственен за ее судьбу.

Девушка потянулась за предложенной пачкой сигарет, стараясь контролировать дрожащие пальцы. Первая затяжка принесла легкое облегчение, вторая — позволила надеяться на то, что собственный голос ее не подведет. Адель выдохнуло облачко дыма и устало посмотрела на более зрелого мужчину.

— А как по вашему, что здесь произошло? — она подняла бровь, подчеркивая очевидность произошедшего.

Затем Адель перевела взгляд на второго волшебника. Адриан…Адриан. Вспышка. Она его вспомнила. Он был на несколько курсов старшее ее, они вместе учились. Темные брови нахмурились, на лбу пролегла маленькая складочка. Мужчина перед ней был чистокровным, однако стоял сейчас рядом с аврором, как один из них.

Адель снова затянулась. Что-то в этой истории не сходилось. Совсем.

— Мой муж попытался отравить меня, — продолжила Адель, и в этот раз ее голос был более хриплым, чем ей бы хотелось, — но вам это наверняка уже известно. От того поваренка. Это же он рассказал вам, где копать?

После этого девушка повела головой, пытаясь найти взглядом юного паренька. В обеденном зале его не оказалось. Его допрашивали в другом месте? Или отпустили, как невиновного свидетеля.

Адель захотелось сказать что-то гадкое от мысли, что он невиновен, а она, такая же жертва Энри, как он, здесь — на допросе. Но она благоразумно прикусила язык.

— Сегодня ночью я должна была умереть, выпив отравленного шампанского. Романтично, не правда ли? — Адель попыталась изобразить улыбку, но та вышла кривой и какой-то уродливой, — Но поваренок узнал о готовившемся мероприятии и рассказал о нем мне. Остатки яда можно найти в моем бокале, если он, конечно, остался цел. Их можно сравнить с той жидкость, что хранится в библиотеке, в тайнике за пятым слева, на верхней полке, корешком книги, с изображением змеи.

Адель уловила, как в глазах мужчины напротив зажегся огонек. Конечно. Собравшимся от нее нужен был компромат. На нее, на мужа, на всю их дружную семью.

Из груди снова вырвался смех. Хриплый и какой-то слабый.

— Прости меня, — элегантно прикрыла рот рукой Адель.

в город попадают супруги, их машина глохнет на магистрали, милю не доехав до железнодорожной платформы. женщина глубоко беременна (31 неделя). беременность протекает тяжело и именно поэтому супруг повез ее в крупный перинатальный центр на сохранение. однако по дороге машина глохнет, их сносит в кювет. у супругов — поверхностные раны и ушибы, но ничего серьезного. их сразу доставляют в больницу, а после — к пастырю.

пастырь, оценив состояние женщины, тут же провозглашает ее едва ли не святой и объявляет, что вместе с ней в город пришел спаситель, предрекая тем самым ее будущему ребенку избавить их всех от мучений.