*name surname David Wilmot* Разрыв шаблона - мужик "не козёл", папа-медведь для Изгоев • • • • • • • • • • • • • • •

*что, где, когда:
Этому месту нужно больше суровых, рыжих и бородатых мужиков! Просто потому, что почему бы и не да?

Ему хорошо так за сорок, может под пятьдесят и в Равенхауге он не первый день. Даже не второй. И в Изгоях давно и надёжно, может даже "очень" давно, но понятие времени в этом месте очень относительно, точных цифр никто не назовёт.
Упрямый и недоверчивый "себе на уме" охотник и следопыт, представить его отдельно от Изгоев и общинного дома, но где-то на улицах оживленного мегаполиса - почти нереально. Этот человек словно олицетворяет весь тот неубиваемый скепсис и недоверие к "власти", что присущи жаждущим правды изгоям.

Он из тех, кто презирает пассивность горожан и их страх задавать вопросы, даже если это грозит неприятностями. К пастырю и церкви относится достаточно враждебно, считая опасными фанатиками - это чувство с ним настолько давно, что кажется, дело в его собственном прошлом. Быть может там, в нормальной жизни, церковь или полуофициальный (а то и вовсе находившийся вне закона) культ повымотал все нервы, а официальная власть осталась глуха и слепа?

На перебравшихся в общинный дом людей, избравших путь изгоя, косится то ли с сомнением, то ли с недоверием. Первое время. Кто-то явно не привык доверять первому встречному, другое дело - за всё тех же изгоев готов браться за оружие. Без колебаний. Потому что людей, жаждущих докопаться до правды и найти выход из этого мутного места, не так уж много. И их надлежит беречь.

Кем он был в прошлой жизни? Белым воротничком? Простым работягой? Прошлое осталось в прошлом, здесь он в первую очередь охотник и следопыт, неплохо изучивший окрестности Равенхауга, нарывавшийся на проблемы, но ни разу не пошедший на сделку с совестью или тварями из леса. А вот одобрить тайные сделки с некоторыми фаталистами - это считает за норму. Потому что изгоям нужны ресурсы и "хоть так пусть помогают..."

Не раз, в первое время после изгнания Рос из города, проходился по "бедовым бабам" и поддевал на тему "кошка скребёт на свой хребет" [здесь еще с десяток попыток поддеть и столько же сексистских шуточек], а потом - ничего. Принял. И показал на своём примере, что не все мужики - козлы [и прочие нелестные высказывания о противоположном поле], но бывают надёжные уникумы (что Рос знала, но никогда не признается в этом вслух), не привыкшие просиживать штаны, но пытающиеся что-то там делать. И даже, порой, на пользу.
Раньше шатался по лесу один, теперь часто выбираемся вместе. Количество сексистских шуток, подколок на тему возраста [ + ваши варианты] не уменьшилось и со стороны кажется порой, что эти двое только и делают, что собачатся.
Потому что миловаться и все эти сопливые нежности у всех на виду - для слабаков и вообще не вяжутся с суровыми образами изгоев, а нужно же держать лицо.

*дополнительно
Заявка  "в пару", насколько это применимо к лимбу, творящейся вокруг хтони и желанию выжить + разобраться, так что классического "мур-мур" и НЦы в декорациях мрачной Исландии сходу (и исключительно этого) не ждите. Заявка скорее для желающих развивать персонажа (персонажей в связке) и влипать в сюжет, а остальное - приложится, было бы желание.

О себе: пишу примерно 1-2 поста в неделю, третье лицо, попытки в грамотность. Люблю в сюжет, люблю совмещать активный игровой движ с "бытовухой", потому что в этом месте было бы желание скучно точно не будет даже кофе пить или лагерь в лесу разбивать. Могу в сюжеты и идеи, но перегоревший ГМ не люблю тянуть всё на себе. Топлю за обсуждение и разговор словами через рот или буковками через текст.

*Внешность в заявке хоть со скрипом, но обсуждаема. Написанный выше образ - примерный скелет, а уж каким мясцом он обрастёт вашими силами и идеями - разговор другой.

пример поста

Итак, какое же у неё сегодня настроение? Маргарет открыла глаза и... нет, не так, начнём сначала.

Она вновь проснулась, разбуженная не суетой почтительных слуг и не сладострастным голосом молодого – уже скоро, Пегги, годы то идут! – любовника, но шумом за окном маленькой комнатушки, много лет бывшей её пристанищем. Потянулась с грацией недовольной кошки и, уставилась с тоской на видневшийся сквозь окно кусочек хмурого, затянутого тучами Лондонского неба. А в голове билась одна, ставшая давно привычной и почти уж родной мысль – она устала.

Годы шли, Пегги не молодела, а будущее представлялось во всё более и более мрачных тонах. Ей уже тридцать четыре – возраст слишком солидный, а нажитого кот наплакал. Только этот самый кот, грязно серый и вечно шатающийся во городским закоулкам, чтобы вернуться под ночь и хриплым мяуканьем потребовать еды да немного ласки. Ну и денег немного. Стараниями покровителя Маргарет, детектива Харта – вспоминать о нем не хотелось, а вспомнилось и сразу на душе мерзко, это к неприятностям – женщина не бедствовала, но о безбедной старости мечтать покамест не получалось.

— Ма-ас, – протянула недовольно женщина, недовольно откидывая худенькое одеяло. – Ма-акс! Опять удрал, паршивец...

И рассмеялась хрипло. Кот, со звучным именем Максимиллиан, которым его Картер никогда и не называла, вёл себя как настоящий мужик – требовал своего и никогда не был рядом, когда так нужен.

— Вот попросишь ты у меня, – заставила себя встать и дойти до умывальника, чтобы лицезреть в зеркальном отражении посеревшее лицо, тени под тусклыми глазами – и где там прежняя живость, где искра? – впрочем, немного припудрить тут, провести кисточкой там, волосы опять таки прибрать да уложить...

Не прошло и часа, как из зеркала на бережливую обитательницу скромной комнатушки смотрела если не аристократка – настроение не то – то уж точно дама из приличного сословия. Не с низов общества, каковой Пегги Картер была на самом деле, но та, что заняла должное ей место среди приличных людей.

Положительно, сегодня настроение эффектно раствориться среди дам уверенно среднего класса.

Прежде она рвалась на Лондонские театральные подмостки, не видела себе жизни иной, кроме как на сцене. Ныне же... женщина вдохнула полной грудью и тут же сморщила аккуратный носик – весь Лондон, мрачный, затянутый смогом и извечно досаждающий противной моросью, был её сценой. И, чёрт побери, Пегги Картер в моментах была здесь главной звездой.
Хотя бы в глазах одного детектива, которого неплохо бы найти, порасспросить. Не зря же ушлые малолетние попрошайки – сердце на миг сжалось, но Маргарет спешно прогнала бередящие душу мысли – уже крутились подле доброй «леди» и наперебой делились новостями. За что и получили немного мелочи.

А Пегги, на миг замерев и оглядевшись, уверенно двинулась в сторону Ярда. В сам рассадник законников она ни в жизнь не сунется, но многолетнее сотрудничество с Уильямом Хартом вкупе с природной наблюдательностью самой Картер уже вело женщину по нужному пути. К чему показываться «бобби» и прочим неприятным типам... среди них, правда, встречались и премилые исключения, но будь реалисткой, Пегги! Нет, в участок она не сунется, но полностью уверено, что перехватит Харта по дороге. Даже знает, по какой.

В городе шепчутся, а если дело и впрямь такое серьезное, как о нём говорят, то без Уилла не обойдётся. Эх, до чего же толковый и порядочный мужчина, везет же некоторым! А где детектив, там и заработок, еще немного монет на грядущую, коли всё удастся, безбедную старость за счёт сдачи меблированных комнат мисс Маргарет Картер.

В густом Лондонском смоге вырисовалась смутно знакомая фигура – определенно, она вновь оказалась права. Пегги приободрилась и , подстроившись под шаг человека в пальто, не просто увязалась вслед за ним, но уверенно зашагала рядом. Словно всю дорогу так прошла, а не встретила меньше минуты назад.

— Кто бы мог подумать, что в нашем скучном сером городе разыграется чуть ли не шекспировская драма! – совершенно театрально, с придыханием и всплескиванием руками выдала Пеги. – Ромео и Джульетта, не меньше! Ах, бедное дитя... или совсем не дитя?

Мелодраматичность в голосе сменилась самыми ехиднейшими из ноток, а на лице проступила откровенная насмешка... впрочем, тут же скрывшаяся за маской обеспокоенной происходящим почти-матроны.
Оставалось верить, что Картер не ошиблась и гулявшие по городу слухи были правдой, порученной именно Харту. В противном случае денег ей не видать.

Того, кто наделен верен, не страшит одиночество. Так поговаривала его старуха мать.

Олаф вырос на этих традициях. Их чтил его отец, до отца — дед, и так из поколение в поколение. Он не задумывался, существует ли другой мир, невидимый человеческому глазу, потому что важен не сам факт, а твоё отношение.

Оставляешь ли ты часть улова морю, или слишком жаден? Поделишься ли доброй частью урожая? Мир любит обмен и отвечает на него. Спроси любого моряка после первого шторма — кто отвечает на его молитвы?

Пастырь, возвышающийся над кафедрой, провозглашает: Бог.

У Господа, в которого верит святой Закария, есть имя и есть лицо, потому что им — живущим в христианской вере — нужен Бог всеведующий. Бог карающий. Невидимому народу здесь нет места, потому что добрым соседям плевать, какой ты человек.

Жизнеутверждающий принцип, взрощенный в сердцах северян, совершенно не подходит католикам.

Олаф не знает, как относиться к концепции Христа, потому что перед ним никогда не стояло такого вопроса. "Вряд ли Иисус ест сырую рыбу", — отстраненно думает он под монотонную проповедь. Вряд ли это Иисус шумит на пустом чердаке или играет на пианино в пустой гостиной, вряд ли его волнуют такие вещи.

Но почему-то именно Иисус Пастыря требует зримого коленопреклонного покаяния.

Свеннсону странно здесь находиться. Конечно, он и раньше ходил в церковь, но исландские священники не похожи на святого Закарию. Им не нужны Законы и запертые двери. Они не дают ответов. Они здесь просто на случай, если ты захочешь поговорить, а он во все времена куда охотнее общался с бутылкой чёрной смерти.

— Ваше смутное беспокойство, та тяжесть на душе — это не память. Это знак избранности. Это печать, которой Бог отмечает тех, кого Он решил испытать и спасти!

Каждое воскресенье одно и то же. Олаф смотрит по сторонам — кто-то из фаталистов неприкрыто зевает, кто-то одобрительно кивает; просто поразительно, на что способна религия. Въелась в их маленький городок будто чумная зараза. И крепко ведь взялась за горожан.

Олафа утомляет обязанность ходить на проповеди, потому что в целом ему наплевать, верит ли кто в чёртового Иисуса. Но шериф обязан подавать пример. Так что он сидел, мучаясь от похмелья, пока голос Пастыря прибивал их к земле, будто град первые всходы.

— Сегодня я призываю вас к высшей добродетели — доверию. Доверию к установленному порядку. Доверию к своему Пастырю, который ведёт вас. Доверию к ближнему, который стоит с тобой плечом к плечу на воскресной службе.

"Да уж", — подумал Олаф. "Попробуй доверься тут кому-то. В городе доносов".

Северная вера, которую он чтил, была более справедлива. Но Олаф жил здесь слишком давно, чтобы признать очевидное вслух.

<...>

Расходились каждый по своим делам. Солнце стояло ещё высоко, так что работу никто не отменял. Пастырь не терпел тунеядства, хотя на самом деле за этим стоял простой и расчетливый принцип — когда работаешь с утра до сумерек, тебе не до пустого трёпа.

Конечно, люди всё равно находили возможность. Но церковники и для этого придумали хитрость. Часто людей переставляли с места на место — с теплиц можно было попасть в забегаловку к Эмилю, а оттуда — в разведку окрестностей. И обратно. Предполагалось, что так люди будут поменьше привязаны друг к другу на рабочих местах. Но всё равно работало это плохо.

Многие жили здесь слишком давно, а если махнуться с кем сменами — никто и не заметит. Да и никто не запрещал запираться в той же Яме по вечерам.

Олаф хотел дойти до теплиц и как раз свернул на дорогу, как вдруг услышал пьяный окрик. Интонация знакома любому, кто проводит времени в порту — чуть заторможенная речь, будто едешь по ухабистой дороге, и на гласных тебя подбрасывает. У алкоголиков свой язык. Свеннсон знает его ничуть не хуже родного исландского.

Солнце слепит прямо в глаза, и чтобы рассмотреть мужика издали приходится приставить ладонь козырьком. Мужик шёл с юга, по уцелевшей автомобильной дороге, и чудом миновал дом изгоев, который стоял чуть восточнее. Уж они бы встретили его с двустволками, и тогда этому типу явно не поздоровилось бы.

На взгляд Олафа, все бухающие мужики Исландии делились в основном на два типа. Одни заканчивали тем, что ныли, уснув в луже свой блёвани, а вторые искали драки. Некоторые, впрочем, умудрились сочетать в себе и те, и другие черты. Таких он тоже навидался, пока работал на траулере. В Равенхауге он таких не жаловал в основном потому, что кончали они одинаково: либо в церковных рядах к следующему воскресенью, либо к концу недели висели в петле.

Себя Олаф относил к счастливым исключениям в основном потому, что статус шерифа не давал ему прикладываться к бутылке так часто, как ему того хотелось.

Пьяная ругань приближалась, что делало столкновение неизбежным. Надо же. Прямо в руки, — хмыкнул он в бороду. С первого взгляда было ясно, новый житель — не подарок.

— Далеко идёшь? — хрипнул Олаф, шагнув навстречу чужаку и заступая ему дорогу. Его огромная тень пролилась между ними на землю.

В кармане лежал обновленный амулет, который ему сегодня выдал Маррку. Свеннсон безотчетно ощупал его, скользнув большим пальцем по вышитому кресту. Пастырь лепил их везде, надеясь, что так его вера будет ощущаться менее чужеродной, но Олаф всё равно внутренне покривился.

— Тачка сломалась? — он сощурился; взгляд его выдавал не больше настороженности, чем бывает обычно, когда ты встречаешь незнакомца на улице. — Придется тебе тут побыть, пока механик не посмотрит тачку.

Слава богам, солнце было ещё высоко. У них будет несколько часов в запасе на все выяснения.

— Город у нас небольшой, — хрипнул Олаф, разворачивая мощные плечи. — Мы рады гостям, если ведут они себя подобающе. Медик у нас тоже есть. Я покажу.

К Руне такого без присмотра не пустишь.

нас закрутит на десяток лет

небо за окном серое, будто ребёнку забыли выдать цветные карандаши, и он довольствовался чёрным кусочком угля, пытаясь изобразить хоть что-то, а люди лишь разводили руками, приговаривая, чем бы дитя не тешилось. Руне нравился цвет неба в Равенхауге - это что-то про постоянство. про то, что не вызывает тревоги. иногда, сидя на ступеньках, она даже улыбалась, задрав голову повыше. большинство вряд ли бы с ней согласилось, были и те, кто тосковал по солнцу и теплу, но Руна привыкла. привыкла ходить босиком, считая пятками сколы на плитке или собирая ими же углы завернувшегося линолеума. привыкла, что ладони всегда холодные, и чтобы приступить к осмотру, приходится тереть их между собой.

стабильность - это про выживание, этот протокол отпечатан у неё где-то внутри.

Руне не нравился виднеющийся вдалеке Лес, лишь тёмно-зелёные макушки, но и этого было достаточно, чтобы выбить её из колеи, потому что Лес - это всегда про непредсказуемость, а мы ведь уже ясно поняли - это плохой подход. хорошо только то, что видно его не из каждого окна, и в некоторые она предпочитает просто не смотреть. Руна уверена, если людям не оставлять выбора, во что именно им нужно верить, рано или поздно они ко всему привыкнут. или умрут, если желание найти цветные карандаши окажется сильнее. и это уже просто закономерность.

буквы, складывающиеся в их имена и время смерти, всё равно будут выведены чёрной ручкой на пожелтевшей бумаге её рукой. 

стул назойливо скрипит, стоит ей едва пошевелиться. она пересчитывает бинты, уже третий раз за утро. шестнадцать рулонов. и вчера их тоже было шестнадцать. она аккуратно складывает их обратно в потрёпанную коробку, выравнивая ряды. рядом стоит остывший кофе, она периодически поглядывает на него, но не притрагивается. его принесла Эйя, а, значит, в нём на три кубика сахара больше, чем нужно. и они, конечно же, заботливо размешаны, Руне сложно с таким смириться. она знает, что Эйя тащит его обычно без спроса, но ничего не говорит.

Руна слышит шаги ещё до того, как открывается дверь, и поднимает голову, опуская коробку с бинтами на пол под стол. в дверном проёме - Агнар с приданым в лице кота. запах спирта Руна слышит раньше, чем видит его глаза, и легко отъезжает назад, чтобы подняться ему навстречу.

пока обходит стол, автоматически его сканирует: волосы растрёпаны - не причёсывался. кожа бледнее, чем обычно - давление или интоксикация, или и то, и другое. синяки под глазами и мятая одежда. учащённое дыхание - Руна считает про себя - двадцать вдохов в минуту, при норме - тринадцать. кота держит неуверенно - лёгкий тремор, или Кот тяжёлый, бегающий взгляд - признак скорее не физиологический, что-то беспокоит. голос - хриплый и напряжённый, с просящими нотами.

Агнар вписывается в её систему, она его уже слишком хорошо знает, поэтому не чувствует беспокойства. хуже будет, если когда-нибудь он не сможет прийти к ней сам, а пока всё в пределах нормы.

когда он протягивает ей Кота, она выглядит озадаченной. в конце концов, она ведь не ветеринар, а Стьярны на месте нет. Руна смотрит на Кота, потом на Агнара и снова на Кота. и берёт его не сразу. прикосновение - это сложно, пусть даже он просто кот. но всё же осторожно забирает животное, пусть и держит теперь на вытянутых руках, замечая, что - да, Кот вообще-то тяжёлый. и сейчас он недовольно извивается уже у неё, задирая задние лапы и пытаясь вывернуть голову под неестественным, для человека, углом.

- я не умею обращаться с животными, - констатирует, удивлённо моргая. под пальцами бьётся чужое маленькое сердце, но Руна не знает правильный ритм, сколько должно быть ударов, чтобы можно было сказать, что Кот здоров? она присаживается на корточки, опуская его на пол. почувствовав, наконец, опору под лапами, Кот успокаивается и тычется носом ей в ладонь.

- мокрый, вероятно, он всё же здоров? - Руна сомневается, смотря на Агнара снизу вверх. высоко задранный кошачий хвост щекочет её где-то на уровне предплечья. она легко проводит ладонью по его спине, но любопытная морда уже приметила себе диван, Руна замечает, как дёргаются уши. Кот засеменил прочь, будто действительно был готов к осмотру.

Руна поднимается, возвращая сосредоточенный взгляд Агнару, тот поджимает губы, и она начинает отсчёт.
раз. два. три.

- не знаешь? ты мог бы перестать пить, - она кивает головой в сторону, мол, давай шевелись, ты же знаешь куда идти, тебе даже Кот уже проложил дорогу. - если у тебя всё-таки поражение периферической нервной системы, когда-нибудь я просто не успею тебе помочь. и, вероятно, даже не стану пытаться. здесь всё равно недостаточно ресурсов для этого. - она говорит размеренно, листая медицинский блокнот, подхваченный со стола. все записи об Агнаре Эгилссоне - не утешительны. она не понимала, почему людям необходимо уничтожать себя всеми возможными способами, но точно знала, что алкоголизм - это болезнь, и с этим уже можно работать.

пока Агнар оседает на диване, рядом с Котом, который занял вторую половину, вальяжно завалившись набок, Руна про себя замечает, что он ей не надоел, что бы он сам там ни думал, это не то слово. он - постоянная переменная. он приходит и приходит. раз за разом. а она ему помогает. для неё - это уже ритуал, как неизменный сладкий кофе от Эйи. а ритуалы Руну успокаивают, какими бы они ни были.

- сегодня обойдёшься без таблеток, у тебя уже вырабатывается толерантность, переводить медикаменты я не буду, - она замирает на старой записи, на той, где пришлось пожертвовать диазепамом, и закрывает блокнот.

когда Агнар приходит к ней, у него всегда такой вид, как у побитого щенка, и смотрит он на неё вечно как на мессию. Руна вряд ли когда-то была хорошим человеком, но рядом с ним в это становится слишком легко поверить.

Руна делает пометки в блокноте, перебирая граммовки. едва ли она сможет чем-то помочь с тремором, спазмами и онемением, но некоторым людям иногда стоит немного помучиться, чтобы какая-нибудь разумная мысль могла их догнать. и всё, что Руна может для него сделать сейчас - запереть на один день здесь, а не там, где у него есть возможность лечиться другими народными средствами.

- устраивайся поудобнее, ты здесь надолго, и куртку сними. - Руна скрывается на пару минут в бывшем кабинете истории, судя по книгам, стоящим на полке, и щёлкает чайником.

небо Равенхауга по-прежнему серое, и день мало чем отличается от предыдущих. наверное, только тихое мявк выбивается из привычной картины, но это Кот Агнара, поэтому Руна готова смириться и с этим.

<...>
в блестящий серпантин.

- заварю тебе чай, на вкус будет немного горьким, и придётся подождать, - Руна возвращается с травами и заварочным чайником, в котором дзынькает ложка. движения у неё методичные, она занята привычным делом - отмеряет по столовой ложке цветов тысячелистника, таволги и ромашки, туда же отправляются листья мяты. - от головы это должно помочь, но не сразу.

залив отвар горячей водой, Руна закрывает чайник крышкой и поворачивается к Агнару. задумчиво постукивает указательным пальцем по нижней губе.

- ты делаешь массаж? тот, что я тебе показывала? - она опускается перед ним на корточки, вытягивая его руку перед собой и начинает согревать, аккуратно растирая. брови Агнара приподнимаются, на лбу появляются горизонтальные морщины, зрачки расширяются - мидриаз, он забывает моргнуть, - всё это Руна отмечает, взглянув на него, - это удивление? вероятно, так и есть.

- я же уже показывала, разве нет? - Руна хмурится, сердце сбивается с привычного размеренного ритма, девяносто пять ударов, - признак беспокойства. она не уверена, но ведь должна была? Руна пытается вспомнить, перебирает дни, картинку за картинкой - Агнар приходил, она помогала, он уходил и снова возвращался. и она снова помогала. 

она же показывала, как его делать. это было или не было? Агнар сидел так же, она брала его руку и показывала, как разминать мышцы - круговыми движениями, от запястья к локтю. это было? или она придумала? или показывала кому-то другому? нужно проверить медицинский блокнот, там должна быть запись, если это было.

- Руна? - голос Агнара будто издалека, словно он за дверью. она моргает, пытаясь сфокусироваться. это он не помнит или я? Руна снова пытается вспомнить - другие люди, пациенты, лица размыты, имена ускользают, как бы она ни пыталась за них зацепиться. было ли это? всё, что Руна помнит - тепло человеческой кожи, сокращение мышц под пальцами, слабый пульс.

она знает, как делать массаж - это факт. Руна сжимает челюсть. воспоминание ложное или нет? это называется конфабуляция - мозг заполняет провалы в памяти выдуманными сценами.

- хорошо, тогда покажу сейчас, всё в порядке, вот так, смотри. ты сможешь делать это сам. - круговыми движениями, большим пальцем надавливает на точки напряжения, от запястья к локтю. медленно и ритмично.

раз, два, три, четыре - нажим.
раз, два, три, четыре - отпустить.

её руки выполняют движения автоматически. она смотрит на них, как пальцы скользят по чужой коже. мир становится плоским, как картинка из книги по истории, что она листала когда-то вечером. Руна видит - свои руки, но они не её. руку Агнара, но и она ненастоящая, словно из учебника по анатомии. Кота, но он как плюшевая игрушка, неживой.

приглушённые звуки и запах трав, Руна едва может уловить, как бьётся сердце механика. Агнар что-то говорит, губы шевелятся, но она не слышит слов, так далеко, что ей не разобрать.

раз, два, три, четыре.
её тело что-то делает, она наблюдает со стороны.

Руна не помнит, а значит, нет совершённого действия, нет подтверждения и нет протокола.
ей не за что зацепиться, и она просто продолжает считать.