*helga surname glenn close главная материнская фигура нашей глухомани, матрона, язычница, резчица амулетов (völva) и просто неприятный человек с широкой душой (драугр) • • • • • • • • • • • • • • •

*что, где, когда:
На вид ей — под семьдесят. Лицо в морщинах-трещинах, будто старый пергамент, обожженный солнцем. В реальном мире ее тело давно перестало дышать и сгнило в земле, но здесь время течет иначе, и старость подобна растянутому свитеру, в который привычно кутаться холодными вечерами. У мертвого тела не болят колени, не распухают на перемену погоды суставы, не трещит по утрам спина. Зрение резко, как в молодости, пусть и приходится делать вид, что без очков в полумраке ты не различаешь текстов библии.

Хельга невысокая, сухая, будто вся влага из тела ушла в зоркие, бледно-серые глаза. Волосы, когда-то медные, теперь напоминают пепел, туго заплетенный в тяжелую косу, уложенную вокруг головы короной. Носит простые платья из грубой шерсти, колючие свитера ручной вязки. На шее под одеждой — стальной амулет, сплетенный из треугольников. Знающие люди могли бы прочесть в нем силу, но знающих людей в Равенхауге не осталось.

Родилась и выросла в тех же землях, что и ее муж. Знает язык камней и шепота вереска, умеет читать погоду по полету птиц и цвету мха на северной стороне валунов. Ее семья издревле хранила знания о сокрытом как величайшую тайну, передавая их из поколения в поколение.

Когда началось строительство магистрали, Хельга пыталась встать рядом с Кнудом, отговаривая рабочих, но голос ее в те годы значил немного. Что слова обезумевших стариков против многомиллионных прибылей корпораций? Пустой звук. После взрыва и исчезновения мужа осталась одна в реальном мире. Заметив, что в Йоль твари не приходят, Хельга быстро поняла, граница запечатана неправильно, и Кнуд заперт внутри вместе с ними.

Хельга решилась на переход в первую очередь из долга, и уж после — тоски по мужу. Она приняла яд из корней болиголова, зная старый способ — уйти в иное состояние так, чтобы душа не успела оторваться от тела полностью. Проснулась уже в Равенхауге, с четким сознанием и памятью, будто переступила не порог смерти, а порог собственного дома.

Услышав от Пастыря историю о том, что Кнуда сожрали твари, Хельга лишь кивнула, опустила глаза, сделав вид, что поверила. Но в ту же ночь пошла к старому дому у границы Леса — тому, что защищен узлами мужа. Прикоснулась к железному порогу, почувствовала слабое, почти угасшее тепло рун. И поняла: Пастырь лжет. Кнуд мертв, да, но не так.

Она осталась в церкви и стала одной из старейшин, незаметной тенью, разносящей хостии и поправляющей свечи. Все видят в ней строгую благочестивую матрону, принявшую учение Пастыря как утешение. А Хельга тем временем ищет слабину в чужой истории, следы того, что действительно произошло на границе. И, конечно, способ эту самую границу восстановить.

*дополнительно
Хельга спасла Йонаса, когда тот еще звался другим именем и никто не знал, чьей крови он принадлежит. Спустя время, когда Йонас вновь возвращается в Равенхауг, Хельга — одна из немногих, кто узнает его сразу.

Она же помогает Сюзанне бежать к изгоям, когда Пастырь решает оставить женщину под защитой церкви, потому что понимает: добром это не кончится. Пастырь преследует свои цели, и они кардинально разнятся с теми, что уготованы Хельге.

Просто приходите, я буду вас играть долго и мучительно (звучит как угроза! Это она и есть). Персонаж несколько своеобразен, но для Хельги открыто огромное количество путей как в сюжетных эпизодах, так и в личном отыгрыше.

Абсолютно не принципиально, как вы будете писать, потому что мы все тут пишем по-разному.

Желательно, чтобы вы имели представление о скандинавской фольклористике, мистике и рунах. Знаете, что такое сейд? Я вас забираю!

Плюсом уникальная возможность сыграть бабку-драугра. От такая замануха.

пример поста

Я паразит, пожирающий изнутри. / Я грешник, я святой. / Я тьма, я свет. / Я конец, я путь.

Сознание Генри вырывается на поверхность, разрывая мембрану между призраками прошлого и явью. Плитка ванной холодная, швы между кафелем проступают рельефно под коленями. Воздух кажется гуще озерной воды. Вязкой массой заполняя легкие, он обжигает нежную слизистую, и Генри давится, скрючившись на полу, всеми силами пытаясь исторгнуть давящее ощущение за грудиной наружу. Каждый спазм отдается внутри унизительной болью, напоминая, что он все еще человек — слишком человек.

Виски распирает тупой болью, словно раскаленный обруч надели на голову. Он в самом центре двух миров, одновременно наслаивающихся друг на друга как кадры кинофильма, а воспоминания Уилла копошатся внутри, не давая вдохнуть, и жгут так, как никого не жег воздух Изнанки.

По стенам от пола к потолку ползут тончайшие черные прожилки, точно корни ядовитого растения, прорастающие сквозь штукатурку. Он чувствует их рост зудом в костяшках пальцев и ощущает вкус меди на языке прежде, чем понимает, что это его кровь. Генри смахивает потеки алого тыльной стороной ладони, пачкая губы. Краска растекается по пальцам. Кровь сочится из носа широкой лентой, горячей и живой.

Генри сжимает кулак — он ненавидит пределы, — чувствуя, как под кожей натягиваются тонкие швы сухожилий, а жилы на шее напрягаются тетивой. Гулкий ритм собственного сердца барабанным боем заполняет все пространство, заглушая прочие звуки.

Уилл говорит что-то, но звук его голоса доносится как сквозь вату. Генри видит, как губы Байерса шевелятся, видит страх и — что невыносимее всего, — понимание в чужих глазах. На дне зрачков Уилла нет ужаса перед Векной, но есть леденящая жалость к тому, кто стоял перед ним сейчас.

— Не понимаю, — бормочет Крил, не узнавая свой голос, — Я не понимаю…

Но это ложь. Ясно, что связь, которую он считал инструментом, глухим односторонним каналом, оказалась не такой уж закрытой. И когда Генри в панике рвет ее, пытаясь сбежать из навязанной иллюзии, реальности схлопываются. Боль Уилла, его страх и готовность шагнуть за ним, бьет в ответной волне, прорвав привычные барьеры.

Это не Генри приходит в сознание Уилла как в давно покинутый, но все еще знакомый до последней досточки в паркете, дом. Это Байерс теперь в его голове, принося с собой груз невыносимой человеческой хрупкости, которую Крил тщательно вытравливал из себя многие годы, но не смог изжить до конца.

Страх Уилла звучит эхом его собственного, резонируя глубоко в костях. Вид скрутившегося на полу в диком спазме боли тела должен вызывать удовлетворение, восстановив границы. Доказать, кто из них двоих действительно обладает силой.

Но удовлетворение запаздывает на несколько ударов сердца. Вместо этого по языку разливается железистый привкус, а грудь, подобно сточной воде, заполняет нарастающее и леденящее нервы осознание: вид Уилла, корчащегося на залитом водой кафеле, приносит Генри страдание.

Сила этого чувства столь велика, что Крил не сразу справляется с дыханием; он никогда не чувствовал ничего похожего. И ломая Уилла, он ломает последнюю связь с чем-то, что, возможно, еще можно было назвать «Генри Крилом».

Крил замирает над ним, дыша прерывисто и часто, а ярости огонь в груди медленно гаснет, оставляя после себя сосущую пустоту. В ванной пахнет сыростью озера, в которое маленький Генри никогда не ступал, но отчего-то знает, каковы на вкус его воды. Бой сердца, уже не грозовой барабанным бой Векны, а беспорядочный испуганный стук обычного человека.

Бежать больше некуда.

Он отталкивается ладонью от кафеля, чувствуя, как влага смешивается с кровью в скользкую жижу. Движение требует нечеловеческих усилий, будто гравитация в этой комнате удесятеряет силу.

Генри не может его убить. Это новый закон его чертовой вселенной. Мысль приходит обезглавленной, лишенной оболочки: зачем?

Кровь стекает по подбородку, щекоча, будто лапка ползущего насекомого, как доказательство, что насилие — конвейер. Бреннер сломал его, Генри. Он, Генри, сломал Хоукинс. А Хоукинс, эта безразличная машина, перемолола Уилла на части, выдав на выходе идеальную готовность к самоуничтожению.

Было бы смешно, если б не было так логично. Они — два конца одной пищевой цепи.

Плитка трескается под каблуком, расходится звездой и заполняется изнутри липкой чернотой. Генри наклоняется над Уиллом.

— Я выбрал это сам! — рычит Крил, вскидывая руку и поднимая тело Байерса в нескольких дюймах над полом. Голова мальчишки запрокидывается назад как у марионетки, спина до хруста прямая, а руки раскинуты по сторонам, словно он со смирением готов принять свое распятие. Спастически напряженная ладонь Крила подрагивает от невыносимости и желания свернуть чужую шею, переломать ноги, руки, выдавить глаза. Но вместо этого он шипит сквозь зубы:

— Я сам выбрал присоединиться… Тебе не понять. Никто никогда не поймет меня!

Вот оно, — думает Крил, глядя в глаза своему отражению на дне расширенных зрачков Уильяма. — Вот момент, где я потерял себя. Не в лаборатории и не в первый раз, когда свернул шею кролику. В точке, где стирается грань между тем, кому ты причиняешь боль, и теми, кто причинял ее тебе.

Генри опускает ресницы: за веками пляшут багровые пятна. Он чувствует Изнанку — свое настоящее тело, бесконечное, раскинувшееся под городом как жуткая грибница. Она волнуется, отражая его смятение. Лозы сжимаются где-то в темноте, сок из поврежденных стеблей сочится в черную землю.

Тик-так. Тик-так.

Тик.
Так.

— Нам обоим предстоит дожить до конца, — хрипит Крил, разжимая невидимую хватку. Тело Уилла тяжело падает на пол, поднимая волну брызг. — И если ты еще раз…

— Уилл? Милый, где ты?..

Генри механически резко, до щелчка в шее, поворачивает голову, впиваясь взглядом в плотно запертую дверь. Уилл слабо шевелится, пытается встать, оскальзывается, но упрямо всем собой тянется туда — в коридор. На лице его застывает страдальческое выражение испуга.

Джойс.

Генри скалится на край опаленных алым губ, делая медленный шаг в сторону: если не Уилл, то почему бы не…

— Нет!

Его срывает с места и впечатывает в стену. Генри едва хватает сил, чтобы вздохнуть, пересиливая тяжелый пресс чужой воли. На грудь словно навалилась скала весом в пару тонн. Это длится несколько мгновений, пока Уильям не понимает, что сделал, а потом натяжение отпускает; Байерс в ужасе смотрит на собственные пальцы, а из носа его начинает медленно ползти тонкая багровая лента.

— Ты… — шепчет Крил, но замолкает, потому что не знает, что хочет сказать.

Ты украл мою силу? Ты посмел воспротивиться? Ты….
такой же, как я?

— Уилл! — доносится приглушенный голос Джойс с первого этажа. Ее шаги, удивительно отчетливо слышимые в застывшей тишине, похожи на цокот маятника. — Джонатан?..

Уилл пытается что-то сказать: позвать мать? или слова обращены к Генри? Крил больше не намерен ждать. Он слизывает кровь, скалится окровавленными зубами и проваливается сквозь надорванную ткань реальности, открывая глаза уже с Той Стороны.

Сердце в груди бьется заполошно, словно пойманная в клетку птица. Лозы, удерживающие массивное тело Векны, обвисают, повинуясь безмолвному приказу. Он опускается на пыльные, полусгнившие доски чердака дома Крилом. Его бьет колкая дрожь, полузабытая, из другой — человеческой, — жизни.

Ты спас его, да, но кто спасет тебя?..

*Oddur "Úddi" Margrétsson thure lindhardt церковники священник, блюститель веры, приспособленец и просто та еще гнида; в прошлом - попутчик по коматозному трипу. • • • • • • • • • • • • • • •

*что, где, когда:
В Равенхауге почти все называют его полным именем - Оддюр. Это уважительно. Это дает ему какой-то вес в этом маленьком, странном сообществе, ведь он - аколит, помощник Пастыря, пример для, мать его, подражания. Хотя скорее - надзиратель.
Оддюр прекрасно справляется с возложенной на него задачей - следить, чтобы ни одна сука не усомнилась. Чтобы истово верующие стирали коленочки в молитвах; чтобы фаталисты не задавали лишних вопросов даже у себя в голове.
Все должно работать в едином ритме. Все неправильное должно искореняться и выбрасываться к изгоям, на край безопасной зоны. Молись, верь или хотя бы не задавай вопросов.
Это же так, сука, просто, ну же?

Удди не верит в Бога.
Была бы его воля - не верил бы и в хульдюфок, но он не настолько глуп, чтобы отрицать реальность. К счастью или к сожалению.
Удди здесь слишком давно, и, если говорить на чистоту, Равенхауг ему остопиздел. Но он всегда умел приспосабливаться, с самого раннего детства. А после научился еще и заговаривать людей да прогибать правила в свою сторону. Это делало жизнь - даже такую убогую, похожую на день сурка жизнь - выносимой.

Если Удди что-то о себе помнит, так это то, что он никогда не был хорошим человеком. Поэтому слова Закарии про избранность и святость проходят мимо него. В Царство Небесное не возьмут того, кто прикарманивал из чужих бумажников хрустящие зеленые купюры (да, конечно, оставьте сумочку в машине - и бегите, пилот уже ждет, а Гекла не будет извергаться вечно!); не возьмут того, кого ни разу так и не осудили за изнасилование (с хера ли ты теперь ревешь, если сама этого хотела? и что ты кому докажешь?). Но Оддюр почему-то здесь. Картинка-то, блять, не складывается.
У Удди есть только одно объяснение: Пастырь сам не верит тому, что говорит. Но каждые семь дней он поднимается на паперть и проповедует так яростно, что остается только аплодировать. Истово. От всего черного сердца.

Потому что в этом городе одна истина остается неизменной: лучше держаться того, кто здесь дольше всех. Или того, кто умеет обращаться с калашом.
Закария совмещает эти качества, поэтому Оддюр не против изображать его карающую длань.
*дополнительно
пройдемся по фактам о персонаже:
х рос без отца, вот прям совсем без отца, даже матроним вместо патронима получился
x последнее, чем занимался до попадания в Равенхауг - водил экскурсии по Рейкьявику и окрестностям, в основном для иностранцев; успешно совмещал с мелким (и не очень) мошенничеством
х в Равенхауг попал зимой, в конце 2001/начале 2002 года, одновременно с Бьерном (hi that's me); это должна была быть простая поездка из Рейкьявика в Акюрейри, но что-то пошло не так
x старожил в городе (настолько старожил, что видел еще мелкого Йонаса)
х искренне убежден, что церковники, или даже конкретно Закария - та команда, за которую нужно играть, если хочешь выйти из лимба; а Удди пиздец как хочет

это заявка не в пару, боже упаси, с Бьерном Удди связывает только одновременное попадание в Равенхауг. с моей стороны могу предложить поиграть флешбэки (благо развернуться есть куда) + Удди явно найдется место в сюжете, там тоже можно будет повзаимодействовать.
причину, как Удди вообще дошел до жизни такой и каким образом он оказался в нашем исправительном лимбе, оставляю на ваше усмотрение, только не делайте из мразоты непонятого котеночка, а в остальном - вертите концепт как хотите 

пример поста

Чувства обострились.
Это замечается не сразу, потому что изменения плавны и постепенны. Просто в один момент Бьерн ловит себя на том, что ощущает больше обычного: все вокруг наполняется запахами и звуками, которых он раньше не распознавал. Голова от этого кружится только сильнее, и Бьерн обхватывает себя руками, сворачиваясь на земле и подбирая под себя ноги: будто бы вот так, становясь меньше, съеживаясь, можно огородиться от – от всего.
Все такое безумно живое.
Мур стискивает зубы. Он готов поклясться, что слышит, как под полом землянки то шуршат, то замирают мыши; звук такой глухой, запрятанный на глубине, что человеческое ухо его бы не уловило. От этого по позвоночнику вытягивает дрожью.
Сколько в нем теперь человеческого? Имеет ли это значение?

Порез на руке все еще пульсировал болью, а метка на груди обильно кровила. Так было всякий раз после кормежки, но, кажется, сейчас становилось хуже. Бьерн не мог сказать наверняка, что изменилось, но это не было важно: он выполнил свою часть сделки. Какое-то время скрытый народец – по крайней мере, некоторые из них, – его не тронет.
Иногда Бьерну было интересно, можно ли их различить. Окольцевать, как птиц, и наблюдать за путями миграции; или протянуть по лесу сеть микрофонов – искренне верить, что можешь протянуть по лесу сеть микрофонов – чтобы после сличать записи и спектрограммы, выделяя голоса отдельных особей. Паттерны щелчков, вибраций или свистов, складывающиеся в песни, как у китов.
Почему-то Мур был уверен, что хульдюфок поют. Просто он – пока – этого не слышит.

***
Когда наступает утро, рана и не думает затягиваться. По здравой логике она, конечно, и не должна; но к хорошему привыкаешь быстро, и Бьерн привыкает к тому, что на нем многое стало заживать, как на собаке. Многое – но, видимо, не все.
Бьерн тупо смотрит на ровные края глубокого – до мышцы – пореза, будто бы под его взглядом они могут сомкнуться. Чуда, конечно же, не происходит; это – не из тех «чудес», что Бьерн бы мог выменять у Равенхауга.

Муру все меньше нравилось резать ладонь ножом. Не из страха боли, просто от одного вида стали внутри все как-то содрогалось – даже большой кухонный нож, который Бьерн держал в землянке просто на всякий случай, с недавних пор приходилось заматывать в обрез ткани, чтобы не мозолил глаза. Но варианта лучше он пока не придумал. К тому же было в этом что-то знакомое, что-то методично-ритуальное – раз за разом вспарывать один и тот же шрам, нет, один и тот же шов: до конца он никогда не рубцевался. Но Бьерн научился сшивать порез обратно – вкривь и вкось, и все же лучше, чем ничего. Понадобилось только приноровиться делать иглы из рыбьих костей. И после – приноровиться их не ломать.

Нужно достать шовный материал.
Об этом стоило подумать раньше, еще тогда, когда закончились его предыдущие запасы викрила. Хорошие мысли всегда приходят с запозданием. Раньше у него хотя бы было время в запасе; а что сейчас? В Равенхауге никогда нельзя предсказать, найдешь ли ты необходимое. Может статься, что следующие нити ему придется изображать из побегов травы. Или овечьих жил. Не коровьих – где в этом чертовом месте достать корову? – но на крайний случай сойдет и овца.
Нужно будет только как-то выкрасть ее из города. Но об этом – позже. Если возникнет необходимость.

Бьерн ковыряет ногтем края раны, и руку прошивает болью. Значит, боль он еще чувствует – это не хорошо и не плохо. Просто регистрация факта.
Боль и писк мышей под земляным полом. Так начинается день.

***
Амбарный замок на заброшенной больнице Бьерна веселит.
Мур присаживается пред ним на корточки, и, подобрав с земли палку, аккуратно тычет в него, словно проверяя, настоящий ли. Замок не рассыпается: висит себе сурово, монолитно, все-то ему ни по чем. Словно говорит: вам тут не рады, чертовы рейдеры. Мы объявляем монополию на это здание. Монополию на ресурсы. Аминь, и да спасет Господь ваши грешные души.
- В своем репертуаре, - заключает Бьерн в пустоту, цокая языком, и двигается в обход.

Здание от старости (старости ли?) рахитично тянулось к земле. Думать, что дверь была единственным входом, было попросту глупо. Ищущий да обрящет; а что, Пастырь вам этого не говорил?
Лаз Бьерн находит до неприличия быстро. Может, вспоминает обрывки чьих-то разговоров на рейдерской стоянке; может, слишком хорошо слышит, как в подвале с потолка срывается капля воды – и идет на звук, как на манок. Но решетка – чугунная, сучья, нахуй, дрянь – отодвигается почти легко.
Бьерн не успевает достаточно углубиться в подвал, когда замирает и напряженно прислушивается, точно олень, уловивший треск ветви под тяжелой лапой хищника. Под тяжелым ботинком охотника.
Кто-то еще идет сюда.

Он припадает к стене, держа на изготовке нож. И старается не дышать, когда свет из проема подвального лаза загораживает чья-то фигура. Реагирует Бьерн быстро: когда человек – это человек, точно человек! – спрыгивает вниз, Мур рывком подается вперед, сбивая того с ног.
Капля с потолка падает мужчине точно на темечко. Была такая средневековая пытка… Или что-то вроде. Когда он пытается подняться, Бьерн ставит ногу ему промеж лопаток и с силой вдавливает в пол.

Чутье подсказывает Бьерну, что больше гостей не предвидится – человек пришел один. А значит, он не из города: разведчики ведь не ходят по одиночке.
Только если не убивают напарника, да, Бьерн?
Это знание подогревает в Муре какой-то странный интерес. Почти исследовательский. Поэтому он наклоняется ближе, и, демонстративно прижимая лезвия ножа к чужой шее – пока только плашмя – спрашивает по-исландски:
- Ну, чей ты будешь?

нас закрутит на десяток лет

небо за окном серое, будто ребёнку забыли выдать цветные карандаши, и он довольствовался чёрным кусочком угля, пытаясь изобразить хоть что-то, а люди лишь разводили руками, приговаривая, чем бы дитя не тешилось. Руне нравился цвет неба в Равенхауге - это что-то про постоянство. про то, что не вызывает тревоги. иногда, сидя на ступеньках, она даже улыбалась, задрав голову повыше. большинство вряд ли бы с ней согласилось, были и те, кто тосковал по солнцу и теплу, но Руна привыкла. привыкла ходить босиком, считая пятками сколы на плитке или собирая ими же углы завернувшегося линолеума. привыкла, что ладони всегда холодные, и чтобы приступить к осмотру, приходится тереть их между собой.

стабильность - это про выживание, этот протокол отпечатан у неё где-то внутри.

Руне не нравился виднеющийся вдалеке Лес, лишь тёмно-зелёные макушки, но и этого было достаточно, чтобы выбить её из колеи, потому что Лес - это всегда про непредсказуемость, а мы ведь уже ясно поняли - это плохой подход. хорошо только то, что видно его не из каждого окна, и в некоторые она предпочитает просто не смотреть. Руна уверена, если людям не оставлять выбора, во что именно им нужно верить, рано или поздно они ко всему привыкнут. или умрут, если желание найти цветные карандаши окажется сильнее. и это уже просто закономерность.

буквы, складывающиеся в их имена и время смерти, всё равно будут выведены чёрной ручкой на пожелтевшей бумаге её рукой. 

стул назойливо скрипит, стоит ей едва пошевелиться. она пересчитывает бинты, уже третий раз за утро. шестнадцать рулонов. и вчера их тоже было шестнадцать. она аккуратно складывает их обратно в потрёпанную коробку, выравнивая ряды. рядом стоит остывший кофе, она периодически поглядывает на него, но не притрагивается. его принесла Эйя, а, значит, в нём на три кубика сахара больше, чем нужно. и они, конечно же, заботливо размешаны, Руне сложно с таким смириться. она знает, что Эйя тащит его обычно без спроса, но ничего не говорит.

Руна слышит шаги ещё до того, как открывается дверь, и поднимает голову, опуская коробку с бинтами на пол под стол. в дверном проёме - Агнар с приданым в лице кота. запах спирта Руна слышит раньше, чем видит его глаза, и легко отъезжает назад, чтобы подняться ему навстречу.

пока обходит стол, автоматически его сканирует: волосы растрёпаны - не причёсывался. кожа бледнее, чем обычно - давление или интоксикация, или и то, и другое. синяки под глазами и мятая одежда. учащённое дыхание - Руна считает про себя - двадцать вдохов в минуту, при норме - тринадцать. кота держит неуверенно - лёгкий тремор, или Кот тяжёлый, бегающий взгляд - признак скорее не физиологический, что-то беспокоит. голос - хриплый и напряжённый, с просящими нотами.

Агнар вписывается в её систему, она его уже слишком хорошо знает, поэтому не чувствует беспокойства. хуже будет, если когда-нибудь он не сможет прийти к ней сам, а пока всё в пределах нормы.

когда он протягивает ей Кота, она выглядит озадаченной. в конце концов, она ведь не ветеринар, а Стьярны на месте нет. Руна смотрит на Кота, потом на Агнара и снова на Кота. и берёт его не сразу. прикосновение - это сложно, пусть даже он просто кот. но всё же осторожно забирает животное, пусть и держит теперь на вытянутых руках, замечая, что - да, Кот вообще-то тяжёлый. и сейчас он недовольно извивается уже у неё, задирая задние лапы и пытаясь вывернуть голову под неестественным, для человека, углом.

- я не умею обращаться с животными, - констатирует, удивлённо моргая. под пальцами бьётся чужое маленькое сердце, но Руна не знает правильный ритм, сколько должно быть ударов, чтобы можно было сказать, что Кот здоров? она присаживается на корточки, опуская его на пол. почувствовав, наконец, опору под лапами, Кот успокаивается и тычется носом ей в ладонь.

- мокрый, вероятно, он всё же здоров? - Руна сомневается, смотря на Агнара снизу вверх. высоко задранный кошачий хвост щекочет её где-то на уровне предплечья. она легко проводит ладонью по его спине, но любопытная морда уже приметила себе диван, Руна замечает, как дёргаются уши. Кот засеменил прочь, будто действительно был готов к осмотру.

Руна поднимается, возвращая сосредоточенный взгляд Агнару, тот поджимает губы, и она начинает отсчёт.
раз. два. три.

- не знаешь? ты мог бы перестать пить, - она кивает головой в сторону, мол, давай шевелись, ты же знаешь куда идти, тебе даже Кот уже проложил дорогу. - если у тебя всё-таки поражение периферической нервной системы, когда-нибудь я просто не успею тебе помочь. и, вероятно, даже не стану пытаться. здесь всё равно недостаточно ресурсов для этого. - она говорит размеренно, листая медицинский блокнот, подхваченный со стола. все записи об Агнаре Эгилссоне - не утешительны. она не понимала, почему людям необходимо уничтожать себя всеми возможными способами, но точно знала, что алкоголизм - это болезнь, и с этим уже можно работать.

пока Агнар оседает на диване, рядом с Котом, который занял вторую половину, вальяжно завалившись набок, Руна про себя замечает, что он ей не надоел, что бы он сам там ни думал, это не то слово. он - постоянная переменная. он приходит и приходит. раз за разом. а она ему помогает. для неё - это уже ритуал, как неизменный сладкий кофе от Эйи. а ритуалы Руну успокаивают, какими бы они ни были.

- сегодня обойдёшься без таблеток, у тебя уже вырабатывается толерантность, переводить медикаменты я не буду, - она замирает на старой записи, на той, где пришлось пожертвовать диазепамом, и закрывает блокнот.

когда Агнар приходит к ней, у него всегда такой вид, как у побитого щенка, и смотрит он на неё вечно как на мессию. Руна вряд ли когда-то была хорошим человеком, но рядом с ним в это становится слишком легко поверить.

Руна делает пометки в блокноте, перебирая граммовки. едва ли она сможет чем-то помочь с тремором, спазмами и онемением, но некоторым людям иногда стоит немного помучиться, чтобы какая-нибудь разумная мысль могла их догнать. и всё, что Руна может для него сделать сейчас - запереть на один день здесь, а не там, где у него есть возможность лечиться другими народными средствами.

- устраивайся поудобнее, ты здесь надолго, и куртку сними. - Руна скрывается на пару минут в бывшем кабинете истории, судя по книгам, стоящим на полке, и щёлкает чайником.

небо Равенхауга по-прежнему серое, и день мало чем отличается от предыдущих. наверное, только тихое мявк выбивается из привычной картины, но это Кот Агнара, поэтому Руна готова смириться и с этим.

<...>
в блестящий серпантин.

- заварю тебе чай, на вкус будет немного горьким, и придётся подождать, - Руна возвращается с травами и заварочным чайником, в котором дзынькает ложка. движения у неё методичные, она занята привычным делом - отмеряет по столовой ложке цветов тысячелистника, таволги и ромашки, туда же отправляются листья мяты. - от головы это должно помочь, но не сразу.

залив отвар горячей водой, Руна закрывает чайник крышкой и поворачивается к Агнару. задумчиво постукивает указательным пальцем по нижней губе.

- ты делаешь массаж? тот, что я тебе показывала? - она опускается перед ним на корточки, вытягивая его руку перед собой и начинает согревать, аккуратно растирая. брови Агнара приподнимаются, на лбу появляются горизонтальные морщины, зрачки расширяются - мидриаз, он забывает моргнуть, - всё это Руна отмечает, взглянув на него, - это удивление? вероятно, так и есть.

- я же уже показывала, разве нет? - Руна хмурится, сердце сбивается с привычного размеренного ритма, девяносто пять ударов, - признак беспокойства. она не уверена, но ведь должна была? Руна пытается вспомнить, перебирает дни, картинку за картинкой - Агнар приходил, она помогала, он уходил и снова возвращался. и она снова помогала. 

она же показывала, как его делать. это было или не было? Агнар сидел так же, она брала его руку и показывала, как разминать мышцы - круговыми движениями, от запястья к локтю. это было? или она придумала? или показывала кому-то другому? нужно проверить медицинский блокнот, там должна быть запись, если это было.

- Руна? - голос Агнара будто издалека, словно он за дверью. она моргает, пытаясь сфокусироваться. это он не помнит или я? Руна снова пытается вспомнить - другие люди, пациенты, лица размыты, имена ускользают, как бы она ни пыталась за них зацепиться. было ли это? всё, что Руна помнит - тепло человеческой кожи, сокращение мышц под пальцами, слабый пульс.

она знает, как делать массаж - это факт. Руна сжимает челюсть. воспоминание ложное или нет? это называется конфабуляция - мозг заполняет провалы в памяти выдуманными сценами.

- хорошо, тогда покажу сейчас, всё в порядке, вот так, смотри. ты сможешь делать это сам. - круговыми движениями, большим пальцем надавливает на точки напряжения, от запястья к локтю. медленно и ритмично.

раз, два, три, четыре - нажим.
раз, два, три, четыре - отпустить.

её руки выполняют движения автоматически. она смотрит на них, как пальцы скользят по чужой коже. мир становится плоским, как картинка из книги по истории, что она листала когда-то вечером. Руна видит - свои руки, но они не её. руку Агнара, но и она ненастоящая, словно из учебника по анатомии. Кота, но он как плюшевая игрушка, неживой.

приглушённые звуки и запах трав, Руна едва может уловить, как бьётся сердце механика. Агнар что-то говорит, губы шевелятся, но она не слышит слов, так далеко, что ей не разобрать.

раз, два, три, четыре.
её тело что-то делает, она наблюдает со стороны.

Руна не помнит, а значит, нет совершённого действия, нет подтверждения и нет протокола.
ей не за что зацепиться, и она просто продолжает считать.

*Emma jennyfer lawrence фаталисты или изгои; заявка категории "концепт", потенциально пригодный для включения в сюжет. • • • • • • • • • • • • • • •

*что, где, когда:
Эмма отсидела восемь лет за убийство мужа. В новостях выставляли ее сумасшедшей. Нарезка кадров, где она корчит безумные рожи, показания соседей: "Да она же ёбнутая. Бедный Джим... Мы никогда не слышали, чтобы женщина так орала на мужа"; всё говорило против неё. "Ну, понимаете, она из бедной семьи".

Точно. У него были бабки. Это должно было всё объяснять.

"Бедный Джим"; Эмму тянет блевать, когда она вспоминает этого уёбка. Просто поразительно, что человек, который только и делал, что совал свой член, куда не следует, умудрился остаться в глазах окружающих грёбанным ангелом. Джим рассказывал их общим друзьям о семейных проблемах. Вздыхал на корпоративах. "Жена дома. Сами понимаете". Всеобщий лучший друг, душа компании, с виду - идеальный супруг; чего ещё она хотела?

Что-то менялось в нем, когда он переступал порог дома. Человек, который готов был помочь незнакомцу на дороге, смотрел на свою жену сквозь пальцы, как на неодушевленный предмет.

Но когда она пыталась выяснить, все ли так с их браком, он улыбался, называл ее дурочкой и переспрашивал. "Что такое ты имеешь в виду? Не морочь мне голову."

О, Джим, этот приятный, обаятельный молодой человек, год за годом сводил её с ума. Ведь ей "показалось". И он "хотел не то сказать". А если он сказал именно это, то она "сама виновата". Скучная семейная драма могла тянуться много лет.

Но Эмма, понимаете, она из бедной семьи. Говоря "бедной" вы имеете в виду "работящей". Вы имеете в виду семью, где ребенок в двенадцать лет может перерубить голову курице топором, и считать это поводом для забавной истории.

Может, она и правда сошла с ума. Зато точно знала - с ними обоими что-то не так, и ей не показалось. Печально было понимать, что в глубине души она продолжала любить того Джима, которого не существовало; пустую, хорошо одетую, улыбчивую оболочку.

*дополнительно
Факты о персонаже:
- По сюжету Эмма добивает раненую Тварь, спасая свою жизнь. Это первый подобный прецедент. Из-за того, что она несколько часов лежала под неподвижной тушей и кровь из ее ран смешалась с кровью хульдуфолк, Эмма не стала рейдером - ведь не было контракта. Но она начала их чувствовать. Вы стартуете игру в момент, когда не понимаете, что с вами происходит и время от времени страдаете от галлюцинаций.

- Все факты биографии подвижны.

- Персонаж должен быть жестким, но не обязательно жестоким.

- Якорь вины на ваше усмотрение. Не обязательно привязывать это к убийству мужа. В конце концов, он правда был мудаком.

- Вдохновлено Die my love, но менее артхаусно.

Чёртового щенка надо было пристрелить ещё в утробе его матери. Дурная кровь, дурная жила, - Кари стелит шаг, будто вода течёт, будто расправляет кольца огромный змей, и под его весом Лес не издаёт ни звука.

Он ловит досаду Бьярки, колючую, как снег, забившийся в рукавицы. Они вместе слишком давно. Разные, будто подводные течения, и всё же срощенные воедино тёмные близнецы, хотя на деле меж ними общего лишь Катья да Время, проведённое по эту сторону. Но порой и этого бывает достаточно, чтобы чувствовать другого не хуже, чем пение крови в собственных жилах, когда день катится к закату.

Кари догадался, о чем тот думает, когда заметил взгляд Бьярки, возившийся Вальпу между лопаток до упора. Плохо дело.

Не будь Катьи, Кари давно бы прирезал ублюдка. Раздражал его вечный трёп. Шведского Кари не знал и знать не хотел. Хотелось прихлопнуть Вальпа тяжёлой ладонью, как назойливое насекомое с родины, чтоб стаяло кровью да исчезло, но Законы для зверей и для людей - разные вещи, и если последними можно было пренебречь, с неизбежным приходилось мириться.

И он мирился.

Кари потянул воздух носом. Пахло голодом, и в желудке в ответ скрутило, так, что вечно расслабленное, сытое выражение сползло с его лица, углубляя морщины и заостряя тены.

Лес вокруг был похож на подводный мир. Стволы вздымались, как стволы гигантских ламинарий. Здесь не было рифов, как дома, но были цепкие, узловатые корни. Кари ступал, не глядя под ноги, и взгляд его блуждал где-то далеко, как у незрячего, но путь он всегда находил безошибочно, будто чувствовал, куда вильнёт поток.

Поддев костяным шилом десну, он цыкнул. Верхняя половина его лица, густо измазанная углем, почти сливалась с темнотой, из-за чего казалось, что у Кари половина головы срезана до середины переносицы.

Вальпа его внешний вид всегда нервировал. Просто повезло, что вместе они почти никуда не ходили. Вальпу повезло, разумеется.

Внимание было липким и пахло страхом, Кари провёл ладонью по лицу, пытаясь его смахнуть, но лишь испачкал пальцы в угле. Ощущение никуда не делось.

Что же такого он мог там увидеть?

Хотя главный вопрос, которым наверняка задавался и Бьярки: почему из всех рейдеров - именно ему?..

Впервые за много лет Кари ощущал некое любопытство. Он провёл языком по дёснам, трогая комочки рассеченной плоти, похожие на раздавленные ягоды. Кровь горчила.

Может из всех рейдеров нечто открылось Вальпу как раз потому, что он не знал законов и никого не чтил? А просто пёр напролом, будто лава с Килауэа - ведь та не спрашивает разрешения у Леса и не огибает деревья, а уничтожает всё на пути, чтобы создать новую землю вместо.

Интересная мысль. Это стоило обдумывания. Но Кари никогда не делился своими размышлениями с собратьями и даже с Катьей, силу и волю которой он уважал безусловно, потому только насмешливо вскинул брови в ответ на её вопрос, будто весь путь сюда был лёгкой, ни к чему не обязывающей прогулкой.

Качнулся с пятки на мысок, тяжелые подошвы втоптали след в землю, но тот тут же растаял, стоило только перенести вес. Взгляд соскользнул с Катьи на Бьярки и обратно. Кари склонил голову к плечу, щуря золотые, почти звериные глаза.

- Полмесяца.

Как Бьярки расчесал метку, Кари ощутил - кровь рейдеров пахла совсем не так, как у людей. Острее. Горше. В ней было больше соли, и Кари нравилось думать, будто океан, пусть и лежащий за Лесом, но бывший для Кари его неотъемлемой частью, вдохнул в них часть своей дикой, непокорной сути.

Взгляд Катьи обжег его.

Она просчитывала, стоило ли брать его дальше. Глаза у неё были чёрные и умные, как у гончей, но сомнения в них Кари не понравилось.

Катья хотела его оставить.

- Не велика разница, - пожал плечом Кари, стукнув острием шила по клыку, кость издала гулкое тлац. - У него тринадцать, у меня пятнадцать. И дар был щедрый. Если тебе покажется, что этого мало, я не стану заходить дальше, чем ты скажешь. Но мы все в равных условиях. Кроме, - кивок, - него.

Вальп что-то пробормотал на своем языке. Кари готов был поставить на кон свое ожерелье из костей, что то было проклятье на оба их с Бьярки рода.

Иногда мудрость заключается в том, чтобы вовремя отступить и дать лаве течь туда, куда ей назначено богами. Но если все будут мудры, кто будет лавой?

Он толкнул Вальпа в спину: пусть щенок указывает путь.

- Мы прикроем, - обронил Кари, и глаза его смеялись.

Переглянувшись с Бьярки, он двинулся дальше вслед за Катьей и припустившим вперед Вальпом, явно мечтавшим, чтобы вся эта херня наконец-то кончилась. Злоба подонка горела так ярко, что Кари безошибочно нашёл бы его, лишившись зрения на оба глаза.

Метка пульсировала, и всё вокруг казалось слишком живым, до тошнотворности.

"Мы прикроем, чтобы он никуда не делся", - вот что сказал Кари на самом деле.

Они шли дальше.