*Eija Lindholm
Sabrina Carpenter
фракция: фаталисты
род занятий: медсестра, швея, просто кошмар
• • • • • • • • • • • • • • •

Местные шутят, что Эйя - от Эйяфьядлайёкюдль. В жилах точно лава течет; храбрая, пылкая, она вряд ли доживет до двадцати, а даже если за время пребывания в Равенхауге ей уже исполнилось двадцать несколько раз - вряд ли она сама это замечает.

Эйя собирает яркие тряпки и перешивает их в безумные платья, которые вряд ли куда-то наденешь по такой погоде, летом разве что, да вот только лето за все время ее пребывания было одно, да и то короткое. Впрочем, Эйе это не мешает. Ей плевать, даже если никто не видит.

В прошлом остался строгий папа, который не пускал ее на рэйв-вечеринки. Эйя и тогда не отличалась послушанием и, пожелав родителям спокойной ночи, вылезала в окно. Дело было еще в Швеции, сама она родом оттуда. Когда спрашивают, что Эйя делала в Исландии, она только руками разводит. Как сюда шла и откуда - не помнит. Обычно отшучивается, мол, феи послали. Вы ведь верите в фей, ja?

Эйя ввела в моду посещать новоприбывших с пожеланием счастливого новоселья. Обычно ей не жаль времени, чтобы напечь пирогов для новичков и устроить им грандиозную встречу. Эмиль ругает ее за расточительность, Эйя клянется, что это в последний раз, но ресницы дрожат так, что совершенно ясно - ей абсолютно, просто нечеловечески наплевать на все запреты. Она забудет о них уже наутро.

Она кажется легкомысленной. Но на самом деле она просто ребенок. Ее душат порядки города и, может, кому-то не по нраву, что Эйя устраивает пир во время чумы, но ведь годы проходят мимо, так ведь?..

Легко находит друзей, и так же легко заводит врагов среди церковной паствы.

В последнее время Эйя думает над тем, что Равенхаугу не помешают молодежные вечеринки. А уж с прибытием Сюзанны - тем более. Когда еще радоваться жизни, если не сейчас?

Лезет, куда не просят, но патрульные так уступчивы, если они мужчины. В Эйе много тепла, и она готова им делиться с миром.

Обожает сладкое. Жить в Равенхауге, где вся еда - постные пайки, просто ужасно.

Эйя думает, что если устраивать в Равене вечеринки, то время пойдет быстрее, а ночи перестанут быть такими жуткими. Жизель же не откажет, если мы ее попросим, пожалуйста-пожалуйста?..

Руна же не будет ругаться, если я заберу из медблока совсем немно-ожко?..

Я ведь никому не причиню вреда. Да?

Отредактировано Eija Lindholm (Вт, 10 Фев 2026 00:53:22)

*Runar^сгинул
jimmi simpson
фракция: рейдеры
род занятий: мятежник
• • • • • • • • • • • • • • •

откуда столько злости????????
ведь ты всего лишь кожа да кости

Сложно контролировать злость, когда любишь настолько сильно.

Одна — одна она и лишь она, больное, неупорядоченное, мельтешащее воспоминание, выжженное на сетчатке близким прикосновением — мерзко, мокро, под давлением, белок касается радужки, нервно, истерично мечется, пытаясь куда-нибудь сбежать, опустить веки, чтобы скрыться от настолько пристального взгляда. Какая же она глупая, глупая дурочка, что отказалась. Какая же несуразная, ненормальная, ошеломительно небезупречная дурочка, но все же — его. Его. ЕГО.
Любить — это сложно.
Любить — это больно. Ему — нет. Ей — да.
Хотя, конечно же, ему тоже. Больно видеть, когда близкий человек страдает. Неприятно осознавать, что такая любовь может причинять такой дискомфорт.
Не-при-ят-но.
Слово катается кончиком языка между небом и зубами, отскакивая, словно свеженькая жвачка, только что раскрошенная во рту с лопающимся звуком новенькой резинки. Или яблока. Это было яблоко?
Кожа тоже умеет так растягиваться. Весьма эластичный продукт — симбиоз вожделения и микрополосок шрамов, оставленных чужими ногтями. Такими остренькими. Дорогая, новый маникюр?
Хотелось бы знать о ней все. До самой маленькой, самой незначительной детали, под самый пересчет невидимых прозрачных пылинок на лице.

Хотелось бы помнить о ней все.

А она вообще была?

Что-нибудь вообще было до того, как стеной металлических балок железной дороги появился незнакомый город? Нервный, склочный, такой неутешительно непонятный, что до тошноты отзывался неприязнью ко всему сложившемуся укладу. Мерзкий. Мерзкий. М-м-м-мммммерзкий, дурной запах, скотский, как прогнившая туша зверя, по кровавым следам которого охотник поленился идти, чтобы лишний раз не пачкаться. Издохнет. Скукожится под холодным солнцем в меховой комок, свернется, высушится, превратится в рой личинок. А может и нет. Никто не говорит, что там — за стеной сизого леса, в дымке рассветного тумана ощущаемого, как что-то стеклянное. Или костяное? Или все же стеклянное? Нет, неожиданно живое. Такое колючее, колкое, цепкое, ветвями и корнями за одежду так крепко, что кажется, будто намеренно. Когда ты изгой — пугает только необходимость делать вид, что ты восхитительно доволен и делаешь все во благо общего дома.

Когда ты в лесу — необходимость отпадает, а бояться нужно другого. Того, что, оказывается, вам обоим нужна только кровь.

Теплая, влажная, липкая, красная — она закипает под кожей у тех, кто оказывается прижатым к прелой хвое лицом вниз, вытянутый из стылой постели в пугающую неизвестность. Ску-ка.
Скука!
Плохо, что нельзя так крепко держаться за щипцы — теперь нет; теперь приходится ковырять чужие ногти своими, дергать так неуверенно сперва, играючи, насмешливо по-детски, по-мальчишески озлобленно. Да откуда же? Под кожей жилы, за ними кости. Не полые внутри — в них словно напихали сырой земли, теперь они кажутся тяжелыми при ударах.
Хочется быть уверенным, что все получится — здесь еще есть твари похуже тех, что живут в лесу. Твари похуже живут в церкви. Мелочные и боязливые, злопамятные и просто опрометчиво назойливые. От них чешется вся кожа, словно от уколов сотнями иголок — хочется растереть и выбелить, но это просто еще одно напоминание. Чья-то неудачная шутка, от которой не сводит зубы в веселье.
Потому что злость — она все же сильнее. Потому что злость — это вовсе не плохое чувство.
Потому что злость — это есть любовь.

* в городе оказался около полутора лет назад.
* быстро попал в изгои за нежелание подчиняться законам церкви.
* в изгоях тоже долго не задержался, потому что совсем не альтруист.
* в рейдерах пусть и оказался как убежденный одиночка, но в конечном итоге понял — грабить и похищать веселее в компании.
* никогда не знаешь, каким будет в следующий момент — безобразно спокойным или нервозно обеспокоенным.
* обеспокоить может вообще все: от обломанной травинки до ненавистной церкви.
* иногда заикается, когда очень сильно нервничает, но больше от удовольствия, чем от негодования; иногда наоборот говорит с большими паузами, словно что-то про себя уточняет.
* хоть метка рейдера на груди и не болит, но он ее постоянно чешет, словно проверяет, а на месте ли.
* жрет землю.

Отредактировано agnar egilsson (Пн, 2 Мар 2026 19:11:00)

*kari^жив
jason momoa
фракция: рейдеры
род занятий: человек Катьи
• • • • • • • • • • • • • • •
х С древнескандинавского Кари - это порыв ветра.

х Лес любит Кари - за количество принесенных жертв и почтение, которое он оказывает Его детям. Кари любит Лес, потому что почти не помнит иной жизни, - только ее обломки, порой являющиеся ему во снах, - его реальность подвижна и изменчива, опасна и капризна, но он принимает её такой и ничего не ищет.

х Едва ли кто-нибудь из городских вспомнит этого рейдера среди жителей. Лес изменил его сильнее прочих, наделив упрямой звериной силой. Рассудок у Кари тоже не вполне человеческий - он мыслит образами, подобно хульдуфок, и не всегда способен уложить их в речь.

х Его словам нельзя доверять, несмотря на гейс, запрещающий рейдерам лгать - ведь это не ложь, если ты уверен в своих словах, а минуту спустя переменился во мнении.

х Кари убивал больше рейдеров, чем городских, пока не присоединился к Катье.

х Не различает сон и явь. Не то чтобы путает - просто не видит границы.

х Кари - не его настоящее имя. Он прибыл в Исландию из края волн и вулканов, и на певучем языке матери его истинное назвище значило "детеныш". В Лесу лучше быть безымянным.

х Признает только право силы. У слабых прав нет.

х Ему нравится эта жизнь и он не станет искать выход из Места, ставшего ему новым Домом.

х Не запоминает имена новых людей. Может неделями называть человека "эй" или "ты", пока не случится событие, после которого он даст человеку прозвище.

х Носит ожерелье из человеческих костей и имеет пугающую привычку ковыряться в зубах шилом.

х Не любит стоячую воду.

х Есть основания полагать, что Кари либо сам был китобоем, либо был знаком с кем-то из браконьеров. Либо как-то иначе был связан с этим промыслом.

х В шерифских книгах Кари не числится, потому что прибыл в город еще до Йорри.

*helga^жива
glenn close
фракция: церковники
род занятий: материнская фигура, матрона, язычница, резчица амулетов (völva)
• • • • • • • • • • • • • • •

На вид ей — под семьдесят. Лицо в морщинах-трещинах, будто старый пергамент, обожженный солнцем. В реальном мире ее тело давно перестало дышать и сгнило в земле, но здесь время течет иначе, и старость подобна растянутому свитеру, в который привычно кутаться холодными вечерами. У мертвого тела не болят колени, не распухают на перемену погоды суставы, не трещит по утрам спина. Зрение резко, как в молодости, пусть и приходится делать вид, что без очков в полумраке ты не различаешь текстов библии.

Хельга невысокая, сухая, будто вся влага из тела ушла в зоркие, бледно-серые глаза. Волосы, когда-то медные, теперь напоминают пепел, туго заплетенный в тяжелую косу, уложенную вокруг головы короной. Носит простые платья из грубой шерсти, колючие свитера ручной вязки. На шее под одеждой — стальной амулет, сплетенный из треугольников. Знающие люди могли бы прочесть в нем силу, но знающих людей в Равенхауге не осталось.

Родилась и выросла в тех же землях, что и ее муж. Знает язык камней и шепота вереска, умеет читать погоду по полету птиц и цвету мха на северной стороне валунов. Ее семья издревле хранила знания о сокрытом как величайшую тайну, передавая их из поколения в поколение.

Когда началось строительство магистрали, Хельга пыталась встать рядом с Кнудом, отговаривая рабочих, но голос ее в те годы значил немного. Что слова обезумевших стариков против многомиллионных прибылей корпораций? Пустой звук. После взрыва и исчезновения мужа осталась одна в реальном мире. Заметив, что в Йоль твари не приходят, Хельга быстро поняла, граница запечатана неправильно, и Кнуд заперт внутри вместе с ними.

Хельга решилась на переход в первую очередь из долга, и уж после — тоски по мужу. Она приняла яд из корней болиголова, зная старый способ — уйти в иное состояние так, чтобы душа не успела оторваться от тела полностью. Проснулась уже в Равенхауге, с четким сознанием и памятью, будто переступила не порог смерти, а порог собственного дома.

Услышав от Пастыря историю о том, что Кнуда сожрали твари, Хельга лишь кивнула, опустила глаза, сделав вид, что поверила. Но в ту же ночь пошла к старому дому у границы Леса — тому, что защищен узлами мужа. Прикоснулась к железному порогу, почувствовала слабое, почти угасшее тепло рун. И поняла: Пастырь лжет. Кнуд мертв, да, но не так.

Она осталась в церкви и стала одной из старейшин, незаметной тенью, разносящей хостии и поправляющей свечи. Все видят в ней строгую благочестивую матрону, принявшую учение Пастыря как утешение. А Хельга тем временем ищет слабину в чужой истории, следы того, что действительно произошло на границе. И, конечно, способ эту самую границу восстановить.