О как беззвучно и безжалостно распадается бесформенной грудой ошметков ее разрушенная жизнь. Почему она все еще сопротивляется, все пытается нащупать очертания в этой тьме, за которые можно будет схватиться, как за перила на лестнице разбомблённого дома, обрывающейся в никуда? Отказывается подчиниться, перестать вспоминать, кто она и откуда, раствориться без остатка в чернильном мареве и найти, наконец, покой в беспамятстве и угасании рассудка. Думать только то, что вкладывают в ее мысли они, чувствовать только то, что хотят они, не хотеть ничего, все принимать, всему радоваться, всему покоряться. Разве она еще знает, чего она хочет? Только помнит, что все еще хочет хотеть, хочет быть отдельным существом, хочет говорить "я" и чувствовать, что я — есть.
Она бы хотела отвоевать какой-то кусочек совершенно своего, спрятать в дальнем углу души и знать, вот оно — недоступное никому, кроме нее, вот ее заповедный сад и место отдыха. Но сад открыли невидимым ключом и вошли, и трогали руками цветы, и вдыхали их аромат, и смеялись, и все забрали себе. И она превратилась в шелуху от человека, выеденный плод, где тело было тонкой оболочкой, все еще сохранявшей свою форму, а душа была сожрана и переварена и распалась горсткой праха.
"Они могут изнасиловать мое тело, но душа моя им неподвластна", — это было спорным утешением даже там, на земле, ей ли не знать, что душа намного ближе к коже, чем хотелось бы. Что в конце концов такое душа, как не производимое от тела? И все же там, на земле, еще можно было в это верить — то, что убивающие убивают тело, а душу они убить не способны.
И вот поди ж ты, убили. Или не убили — пока что — но изнасиловали вместе с телом, вывернули наизнанку, вытряхнули, как ненужный мусор, кучу ее воспоминаний, желаний, оценок.
Нет, она не потеряла память, как будто бы, и могла воспроизвести свою биографию, могла повторить имена родителей и описать, во что была одета в тот злополучный день. Но все это как будто выцвело, лишилось всякого смысла. Не вызывало никаких чувств, не представляло никакой ценности. Она думала о Феликсе и о том, что любит его и простила его — и эти мысли были безвкусны, как жеваная бумага.
Остались только чувства, связанными с ними — страх, стыд, отвращение. Как ты посмела уйти от нас, глупая девчонка. Мы тебя догоним, найдем и вернем, мы тебя накажем хорошенько, мы заставим раскаяться, просить прощения, рыдать, мы простим тебя и вернем назад служить нам, и заставим поверить, что это прощение есть великая милость от нас, и ты будешь счастлива, счастлива, счастлива!

Этот человек, который угрозами заставил ее подчиниться и увез с собой, и посадил в клетку другого сорта, разве он не так же безумен, как они, только на другой лад? Она слушала, что он читает и объясняет, и не узнавала в его словах знакомые слова. Она никогда не была по-настоящему верующей, но выросла-то не в пустоте, она точно была знакома с основами этой религии, даже читала этот Коран. Кажется. Она помнила, что читала, но не помнила ни строчки из того, прежнего чтения и ни капли эмоций, которые оно вызывало, может быть, не вызывало вообще? А сейчас слушала в изумлении, эти строки ложились на слух, как впервые в жизни, как нечто не виданное и не слыханное досель, она вообще не понимала, кто и зачем придумал это.
Слова жгли ее изнутри.

Он тоже пообещал ей счастье.

Кажется, что Герта искала свои крылья всю жизнь. 
В детстве они были большими, как огромная крона дуба и белоснежными словно первый снег. Они придавали ей сил поддерживать младшего брата, помогать родителям и всегда защищать слабых и отстаивать справедливость. Ее маленькая, хрупкая жизнь была почти идеальной: крепкая семья, чудесный городок и свое место в мире. Но идеал не может продержать долго в нашем мире.

Когда Герте было семь лет — родители разбили в автоаварии, в ней же сгорели и ее крылья. Их с братом забрали к себе бабушка с дедушкой, жившие очень далеко от знакомого Чикаго. Исландия встретила детей холодным поцелуем и колкостью шерстяных свитеров. Оказавшись на своей родине, дети с трудом ассоциировали себя с ней. Им хотелось домой, туда, где в холодной земле лежали их родители. Но новые опекуны им этого не позволили. Они вообще были странными. Бабушка, что слушает шепот трав и завывание ветра, и дед  — вечно суровый старец, всегда готовый к тяжелой работе. 

Герта противилась новому. Она слушала наставления бабушки вполголоса, плела обереги из жестких прутьев и запоминала руны от скуки, не веря в их смысл. Пока бабушка читала им с братом сказки про жестоких, но справедливых северных Богов, Герта мечтала о далеких странах.

А потом произошло то, что никогда не должно было произойти. Дети поссорились, и Кай убежал в лес. Герта слишком поздно сообщила о его пропаже взрослым. В лес ушли оба: и бабушка, и дедушка. Но вернулись по одиночке. В тот день Герта в первый раз увидела на лице деда слезы. Бабушка вернулась спокойной. В ее глазах горел огонь, которого в скорбящей женщине быть не должно. 

Тогда Герта вспомнила о ее рассказах: Богах, что требуют жертвы, и о силах, что даются за эти подарки. Она стала вслушиваться в разговоры взрослых, подозревая что-то, о чем не до конца могла себе признаться. Эта нераскрытая тайна росла вместе с ней. У Герты не было доказательств, что бабушка оставила ее брата в лесу в качестве жертвы ее Богам, но было подозрение. Оттого она стала упорнее изучать мастерство сейда, гадания по рунам и старую, как этот мир записную книжку бабушки. Там хранились легенды, описание обрядом, списки трав и отваров. Герта запомнила их все, но это так и не помогло ей отыскать ответ на вопрос — что случилось в лесу? Или точнее, что не случилось. 

Но время шло, и даже такие тяжелые раны начали затягиваться. Герта больше не помогала бабушке в обрядах, при первом случае она перебралась в более крупный город, поступила в университет и стала жить в общежитии. Было весело. Можно было притвориться, что она тоже из современного мира, что Герта никогда не теряла брата и не касалась пальцами рун. Она так и сделала.

Она вновь расправила свои крылья. Денег на путешествия у Герты не было, но было упорство, красиво лицо и ум. Она стала стюардессой. Первый перелет, прочь от проклятого острова казался ей чудом. Как и второй, и третий. Все время в воздухе, без родины и корней. 

Герта исполнила свою мечту — побывала в десятках мест, но так и не смогла заглянуть на могилу матери. А потом бабушка и дедушка умерли, и ей пришлось вернуться в Исландию. Было необходимо разобраться с их долгами, продать, если получится имущество, и после этого навсегда покинуть те места.

Но не получилось. Герта помнит, как прибыла в пустой дом, разожгла камин и легла прямо перед ним, свернувшись калачиком на шкуре медведя, которого будто бы когда-то убил дед. И наступило утро. Туман застилал землю, поднимался ввысь и скрывал даже самые высокие объекты. Герта вышла из дома, услышав голос брата...и растворилась в белой дымке. 

красное красное красное красное красное красное красное красное красное красное.
    цвет просится наружу — ядовито-алый с привкусом железа во рту; цвет ранки на треснувшей губе, цвет лопающего барабанные перепонки крика, цвет потерянного на кипенно-белых простынях девичества, цвет крови, льющейся из ■■■■, злой цвет, колючий цвет, твой цвет.
    ваш цвет.
    он появляется слишком быстро — ребенок из размашистых черных линий краски по стене пальцами. их грубая ласка на старой побелке, где взмах ладони — раскрывается кривое птичье крыло. две черты вниз от треугольника клюва — вырастают острые зубы. там, где должно быть тело — хаос из сажевых каракуль.
это некрасиво.
гротескно настолько, что почти уродливо, но чувствуется правильным: в том, что хочешь достать из себя, ничего красивого тоже нет.
    когда шепчешь: "ненавижу, ненавижу, ненавижу, СТРАШНО, ненавижу!" — хищная птица учит первые свои слова. между зубов рисуется раздвоенный говорливый язык.
    можно даже не закрывать глаза, чтобы ожили линии на стене: натренированное воображение вырисовывает сказочные кинофильмы наяву. отпечатанные на стене в укромном углу коридора, трепещут и шуршат перья. он раскрывает рот, уже болтливый, ещё безглазый.
    хриплым, каркающим голосом шепчет в уши: красное, красное, красное, киноварь, мне нужно красное.
    от волнения сводит живот.
***
    все это можно пережить. без сомнения. все на свете можно пережить. страх можно переболеть, как гадкую простуду, но он опускается ниже, глубже, липнет густой зелёной жижей к лёгким киновари, мешает дышать; до кислой тошноты сжимает спазмами пустой желудок, пока она не стискивает в руке ножик, натачивая карандаш до игольной остроты. угольная крошка пачкает пальцы, осыпается на тонкий шифон некогда белой юбки с вышитыми звёздами.
    — мне бывает страшно, — шепчет в непустоту темной комнаты. — я больше так не хочу.
    под пылающим, трепещущим сердцем вьет свое чёрное гнездо тревога.
    киноварь наблюдает за ней — по-матерински внимательная, по-детски осторожная. представляет, закрывая перед сном глаза, каким он будет: чешуя или перья? лапы или когти? новый друг рисуется в воображении быстро; навязчиво, как ночной кошмар, хочет раскрыть беспокойные крылья.
    внутри что-то щерится, когда она чувствует на себе гадкий взгляд ворона, дурное, душащее внимание аида. киноварь думает: я бы вырвала вам язык. я бы выклевала ваши красивые глаза.
    птица сидит на плече пока ещё неясным пятном, но уже отращивает острый клюв.   
***
птица-птица, расскажи нам, как тебя зовут?
  тьма пляшет по коридору, дорисовывая то, что она ещё не успела. киноварь — белесое пятно в царстве теней, трепещущий огонек, вокруг которого они оживают. дзынь! звенят колокольчики — девичье ухо прижимается к стене, когда она встаёт на носочки. все ещё слышит: красное, красное, красное; почти в себе чует его жажду мяса и крови.
ножик для заточки карандашей упирается в центр ладони, лопается тонкая, нежно-молочная плоть. глаза у птицы будут алые.