Голова крутится сама собой. Его реакция — и козырь, и проблема: тело действует раньше мыслей, на рефлексах не в мозге, а в мышцах. Он слышит звон разбитой вдребезги посуды — и тут же реагирует на звук, но, обернувшись, видит только пустоту. Безмятежную тишину, где никогда и не было посуды.
Эти чувства и звуки, эта чуждая ему сенсорика — это не наваждение и не побочные эффекты странного слияния? Это то, что она ощущает на той стороне? Это Ханако?
Что с ней случается в её тюрьме: нападение, просто случайность? Ода хмурится, видя проекцию позади, и он ищет малейшие признаки новых проблем, появившихся в её реальности. Но находит лишь странную смену её настроения: Ханако выглядит… Взбешённой.
Обсуждать сейчас тот свершившийся факт Оде кажется лишним. Хидеки окликает его вопросительно, но он и дальше смотрит на свою госпожу, с нескрываемым скепсисом изгибая одну из бровей.
Порой госпожа его очень наивна, далека от него бесконечно почти. От него, от таких же, как он, голодранцев, служилых дворняг, жрущих кости в тени их дворца. Она хочет увидеть инканы?
Как будто шваль вроде него удостоят бумаги с печатью самих небожителей.
Сандаю сдерживает колкую иронию, оглашает без лишних эмоций:
— Там стояла печать от директора по персоналу. Это письмо мне принесла ваша сиделка, но курьер лишь просил её передать это мне.
Инкан Ханако он бы узнал, но источник приказа остался сокрыт за чужими руками, и письмами, и именами. Ему осталось лишь гадать, чьим же гневом он выброшен на помойку: той, кому он служил и кого разозлил с такой силой, что был вышвырнут даже без шанса на личную встречу, или тем, кто взбесился его самовольством? Ода думал об этом мучительно долго, но ответом была лишь надежда — узнать истину он мог только из уст мертвеца.
Это напоминание колет его сомнением: он ведь сейчас совсем забыл это спросить. А если тот приказ исходил от неё? Если он вновь приполз к ней, выпнутый единожды под зад? Его верность мечтает исправить ошибку — гордость злится и дыбит спину.
Разрываться на части для той, что велела его разобрать по частям, унизительно даже для Оды.
— В том письме было сказано…
Что он ничтожное дерьмо, потерявшее их доверие. Разумеется, ни одна корпорация так не напишет — и уж тем более причину в лоб не назовёт японская компания. Внутри тысяч обёрток из вежливых фраз, под глазурью увёрток и сладостный обещаний в ядре сладкой конфеты запрятан мышьяк.
— Что в моих навыках отныне не нуждаются.
Ода умеет понимать между строк: деликатный посыл «в ваших навыках не нуждаемся» означал только то, что его навыки — дерьмо. Что он — ошибочная и убыточная инвестиция, потерявшая свою ценность.
Оценила ли так его Ханако? И называла ли сейчас своим единственным спасением лишь потому, что её чип потерял шанс попасть в более стоящие руки? Стало быть, Ханако от него стала страшно зависима. Слушать ложь из-за этого ему не хочется.
— Кто бы ни отдал тот приказ, я всё равно вам помогу, — заверяет он отрешённо. В конце-концов, Ода уже за это взялся: ей не нужно искать оправдания из-за страха.
Если это и правда она.
Он снова крутит головой, но в этот раз чувства точно его. Он узнаёт родной сигнал от обострённого аудио-модуля: в здание с дорогущими апартаментами кто-то только что громко вломился.
— В здании кто-то есть, — объявляет он резко, твёрдо, и подаёт жестом сигнал чете Хаяси. — В укрытие, сейчас!
Слова Ханако были вещими: поняла она что-то, узнала, почувствовала — но оказалась права. Ему, возможно, стоило бы уходить. Но Ода не уйдёт: обнажая клинки, он на ходу командует хозяевам:
— Я напал на вас и допрашивал.
Угрожал, брал в заложники и пытал — пусть говорят о нём впоследствии, что он стал их страшным кошмаром и главным врагом. Ода в опале: тонкой ниточке, что способна спасти госпожу, не должна быть запятнана связью с ним.
Семья Хаяси укрывается в другой комнате: закрывается, баррикадирует дверь. Свет выключается, дверь блокируется, видимо, подчинённая их сигналу. Оставаясь один на один со своей виртуальной принцессой, Сандаю прихватывает с низкого столика свой шлем и бросает ей через плечо:
— Вы отвыкли, моя госпожа. Разве я раньше убегал?
Как и всегда, когда их заставали врасплох и пытались взять штурмом, когда за дверью ожидало хищное зверьё — Сандаю уходил вперёд, оставляя её за спиной. С той уверенностью, какой он не показывал ни в обыденной жизни, ни на светских приёмах — с тем азартом, который нигде не способен испытывать. Оставлял дожидаться его — ждать обещанной им победы.
— Убегать нужно им.
Оду создали убивать — не бежать. Убивать он и будет. Красиво. С отдачей.
[Калибровка сенсорного ввода-вывода: 100%]
Он видит эту надпись в уголке интерфейса и с головой ныряет в камуфляж. Занимает позицию за стеной, отделяющей входную дверь от кухонной зоны: защищённый от взрыва — готовый вгрызться с фланга.
— Я ещё не привык к связи по этим чипам. Не могли бы вы десять минут посидеть в тишине и спокойствии?
Её чувства — опасная примесь его собственной ядерной смеси. Отвлечение, что для Оды смертельно опасно на полном ходу. Ему нужно войти в тот поток, что несёт безошибочно его руки, в состояние оголённого провода. В абсолютную веру своим ощущениям, прежде осмелившимся лишь единожды подвести его.
Та ошибка уже позади: прежде точимый памятью о ней, теперь он с новой рьяностью готов её опровергать.
Дверь вышибают с грохотом, как он и ожидал. Тело всё — в боевой режим, в заведённый мотор на впрыснутом в кровь адреналине. Интерфейс заполняется информацией: количество противников, их обвес, положение. Не «Драконы» — солдаты. Отряд спецназначения, но, к сожалению для них, в основном с огнестрелом. В коридорных боях против Оды клинки будут сподручнее.
Он пропускает часть солдат вперёд — и вгрызается прямо в центр отряда на Сандевистане. Он видит брызги, словно всплески алой краски, медленно расползающейся в воздухе к потолку, и прорезается сквозь них к точке, подсвеченной, как уязвимости между нагрудником и шлемом.
Рябь на воде, буйный пучок посреди стройной световой волны, Ода — быстрая смерть. Солдаты открывают огонь, пытаясь вырваться из коридора в основную комнату, но палят сами по себе. Кто-то бросает под ноги дымовую гранату, пробегает вперёд, занимая укрытие за перевёрнутым столом. Другие светят фонарями и рывками командуют: «На шесть часов! На двенадцать!»
Но что толку?
Дьявол никогда не был на пороге — дьявол всё это время ждал внутри. Дверь выпускает дьявола наружу: беспощадное, кровожадное существо, страстное до резни, он возрождается в этих стенах, обретая обратно своё божество. Ханако снова его ждёт — это мысли достаточно, чтобы клинки вновь заплясали, раскалённые вдоль длины. Чтобы не выживать — чтобы наказывать и мстить, вновь из помойной крысы превращаясь в смертоносного шиноби. Упоение растекается магмой внутри, разжигает азарт и надменную мощь. Хриплый рык вырывается изо рта — Ода открыто насмехается, веселится, ощущая себя снова той самой лучшей версией себя.
Снова вернувшимся. Не знающим преград и не ломавшим крылья.
Последнего солдата он прибивает к полу, как гвоздём. Пробивает в живот, чтобы тот ещё жил, но умирал мучительно, сочась кровью под острым клинком. Камуфляж растворяется, сползает, словно чешуя змеи — красная маска хищным оскалом впивается в чужой шлем.
— Он ещё жив, — хрипит Сандаю через модулятор голоса. — Ты можешь что-то из него достать?