я умею вот так:
ㅤㅤㅤㅤㅤ
ㅤㅤㅤㅤㅤзимы в горах были долгими и белыми. снег заваливал долину, превращая мир в бескрайнее, беззвучное поле. деревья гнулись к самой земле под тяжестью сугробов, а небо становилось таким низким, что казалось — протяни руку, и пальцы коснутся хрупкой ледяной плёнки. 
стадо стояло посреди этого молчания — могучее, покрытое косматой ржавой шерстью. оно сбивались в плотный круг, его дыхание клубилось в морозном воздухе густым, живым паром, оседающим на ресницах инистым налётом. валуны, вросшие в землю. снег засыпал спины нагвалей, нарастая пушистыми шапками. маленький бруно прятался между ними, прижавшись к материнскому боку. его человеческая кожа не была приспособлена к таким холодам, но шерсть сородичей грела, как печь, и он чувствовал, как их огромные тела медленно покачиваются в такт дыханию, как бьются под толстой шкурой сердца — неторопливые, мощные. иногда кто-то из стада поднимал голову, и снег с шумом осыпался с его рогов. он прислушивался к ветру, его ноздри раздувались, улавливая едва различимые запахи — и тогда всё стадо понимало: 
ㅤㅤㅤㅤㅤ
скоро весна.
ㅤㅤㅤㅤㅤбруно появился среди них внезапно. крошечный человеческий детеныш, оставленный среди мохнатых великанов. яки приняли его – не из жалости, а потому что не умели по-другому.
их мир был прост: всё понималось по дрожи шерсти на загривке, по тому, как тяжёлые головы склоняются в унисон, когда стадо решает идти к водопою — глубокое, насыщенное молчание. яки никогда не обращались, жили в согласии с землей, а бруно...он с самого начала смотрел выше горизонта. его кожа была тонкой, кости – удивительно легкими, его дыхание никогда не сливалось с их размеренным ритмом – оно было неровным, прерывистым, как у пойманной птицы. годы в стаде научили его терпению, но не покою. яки дали ему имя, свою неторопливую любовь, но никак не могли утолить то, чего у них самих не было — жадное любопытство.
для яков жить — значит просто быть. вопросы “зачем” и “почему” казались им беспокойными, как мошки, которых легко отогнать хвостом. они не искали смыслов, не строили планов: их магия была связана с упокоением и принятием; восход солнца, сочная трава, ласковая шерсть сестры и брата — этого достаточно. стадо пыталось ему помочь, но чем больше оно старалось привить бруно свою мудрость, тем больше он чувствовал себя чужим. 

бруно родился дважды: сначала — человеческим младенцем, потом — серокрылым кукушонком.
когда пришло время, он упорхнул так же тихо, как появился.
ㅤㅤㅤㅤㅤ
ㅤㅤㅤㅤㅤ

и вот так:
ㅤㅤㅤㅤㅤ
В свою вторую весну в Ангарске Паша уже точно знал, что сваливает.

Деньги на билет до столицы отложены с мамкиных подачек — клянчил весь год как чмошник, типа на хотелки, потому что работу ему здесь никто бы не дал. С его репутацией даже в грузчики не брали.

На первое время хватит — комнату снять, пожрать купить, осмотреться. Бабушке пока не говорил. Сообщит по факту, из Москвы, когда уже будет безтолку возражать.

Сейчас в это сложно поверить, но вообще-то Паша парень деревенский.

Посёлок, откуда он родом, стоял вдоль трассы, в низине, и весной его заливало так, что дороги размывало в кашу — ни спецтехника не проедет, ни скорая. Спасались кто как: у кого трактор, у кого УАЗик на злой резине. Дома в основном были деревянные, крашеные каждый год в новый слой. Кто-то обшивал евросайдингом или обкладывал кирпичом — по новой моде, но в посёлке новое не особо жаловали. Палисадники с тюльпанами, у заборов скамейки. Вечером, если было тепло, выходили посидеть, покурить, обсудить последние новости. Все друг друга знали, все друг за другом присматривали. Чужой человек на улице — сразу замечали, подходили, спрашивали, к кому. Не по злому — из интереса.

Магазин был один. И школа одна. Клуб с облупленной вывеской. Открывали его редко — если похороны или сельский сход. В остальное время дверь была на замке.

По вечерам у кафе собирались мужики, лакали что горит, обсуждали столичный содом и почём нынче бенз. Пили много — от нечего делать.

Молодёжь, какая ещё не разъехалась, тусовалась у трассы в поисках приключений.

Зимой заливали каток. Летом жарили шашлык и купались в карьере, где вода была терракотовой от глины и вечно кто-нибудь резал ногу о битое стекло.

Семья у Паши была хорошая, по местным меркам даже зажиточная. Дом справный, хозяйство, стол всегда накрыт. И главное — его любили. Всей кучей воспитывали: мать, отец, бабка. Каждый своё вкладывал.

Отец был работяга. Молчаливым не был — наоборот, поговорить любил. Мог за ужином разойтись: про то, что в мире творится, про то, какую дурость транслируют по ТВ. Политику любил обсуждать — на всё своё мнение имел. Верил, что раньше был порядок, а теперь бардак. Паша с ним спорил, даже мелким ещё — отец это поощрял. «Головой думай, — говорил, — на всё готовый ответ не бери». Ругались они тоже нормально — по-человечески. Если Паша косячил, отец не орал, руки не распускал. Садились, разбирали: что к чему. Иногда голос повышал, с кем не бывает. Но чтобы там страх какой-то — нет. Паша знал: отец на его стороне. Всегда. Даже когда он не прав — всё равно на его стороне.

Мать была построже. За уроки спрашивала, за уши драла, если набедокурил, могла и ремнём пригрозить — но никогда не перегибала. Она же и баловала. Из города привозила такое, чего у других мальчишек не водилось: китайские игрушки — пластмассовых роботов-трансформеров, автоматы-пистолеты, жвачку с переводными тату. Паша первым в посёлке опробовал вкус «колы» — приторный, ни на что не похожий. Это был вкус другого мира. Мира, где всё иначе. Где, может, и он когда-нибудь заживёт.

А ещё она привозила книги. В посёлке их было не достать, кроме как в школьной библиотеке, а там — одна унылая русская классика. Мать из города таскала что попало: фантастику, исторические романы, советские детективы; однажды привезла учебник по политэкономии — дёшево отдали. Паша глотал всё подряд. В десять лет читал про индейцев и пиратов, в двенадцать — про войну, в четырнадцать — про революцию. После отцовской смерти особенно много читал — уходил в книги, потому что там всё было понятно. Там хорошие давали пизды плохим.

Музыку он тоже с детства любил. В доме был старенький кассетник «Весна» и пара кассет — Высоцкий, «Машина времени», сборник советской эстрады. Паша заслушивал их до зажеванных на белые шестерёнки плёночных кишок. Потом, когда мать привезла из города портативный плеер, — стал меняться дисками. Так в его жизни появилась тяжёлая музыка. Зацепило. Что-то было в ней такое, чего он не находил ни в книгах, ни в разговорах с отцом. Что-то, что он сам чувствовал, но не мог никак

сформулировать.

Бабушка, потерявшая мужа давно, ещё до Пашиного рождения, в заботе была навязчива: всё пыталась накормить, кутала, крестила вслед и Пашу, и отца его. Мать на неё ворчала — мол, изнежишь мне мужиков, они ж у меня по струнке ходить должны. Но без злости ворчала, по-доброму. Понимала: это у бабки от любви.

Пашу учили уживаться с людьми. Если у соседей забор повалился — отец брал его, молоток, гвозди и шёл чинить. Не спрашивал, надо ли. Просто шёл и делал. Паша сначала возмущался: почему мы, почему опять? Отец говорил коротко: «У них мужика нет. А у нас двое есть». И всё. Когда у кого-то в посёлке случалась беда — пожар, похороны, — скидывались деньгами. Собирали сколько могли, несли в дом. Если кто-то просил в долг — давали. Если не возвращали — не напоминали. Паша в детстве злился на это, а потом привык. Понял: в обществе по-другому нельзя. Сегодня ты помог — завтра тебе помогут.

Отец тоже, как и все мужики, пил. Не каждый день, но часто. От усталости. Сначала стопка за ужином, потом две, потом бутылка. Но даже пьяный он оставался собой — не буйный был. Мать на него кричала — заслуженно, чего уж, — и он соглашался. Злобы в нём не было. Только стыд. Он, пьяный, Пашу обнимал, говорил что-то несвязное. Паша его и таким любил.

Когда отец умер — сердце встало, и всё, — Паше было четырнадцать. Он плакал. Ещё как плакал. При матери и бабке держался — мужик же, старший теперь, — но потом, ночью, зарывался в подушку и выл. Горе было огромное, не по размеру — как отцовский костюм, который Паша наденет на выпускной.

Мать уехала через год. Сначала в Москву — полы мыть, за кассой стоять. Потом вообще за границу. Слала деньги, шмотки, только на билеты домой денег всегда не хватало.

Паша поначалу тосковал. Иногда, лёжа ночью на продавленном диване и глядя в потолок, пытался найти в себе злость. Настоящую, жгучую, как изжога. И не находил. На мать злости не было. Было что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. Но на город, в который она его перетащила, — это да.

Когда только переехали в Ангарск, Паша думал — легче станет. Город, не село ебаное. Людей больше, движухи больше. Но Ангарск его задушил. Город мелкий, грязный, химией с завода пропитан насквозь. Улицы серые, дома облезлые, народ уставший, с пустыми глазами. Живут от получки до получки, от пятницы до пятницы; из интересов — шабашки, ТВ, сплетни, бухло. Пашины разговоры — про музыку, про политику, про книжки, про то, как мир устроен и как его переделать, — здесь всем до пизды.

Он уже тогда мечтал свалить. Москва. Питер. На худой конец Екатеринбург или Новосибирск. Место, где люди думают. Где клубы, сцена, тусовка. Где тяжёлая музыка — не экзотика для маргиналов, а живая культура. Где можно играть, писать, спорить до хрипоты. Где его мировоззрение не будет казаться странным. Где он своих найдёт. В Ангарске своих было мало. Собирались иногда в актовом зале музыкального училища, играли для себя, записывались на бытовой магнитофон. Не для того, чтобы здесь выступать. Здесь выступать было негде и не перед кем. Писали на будущее. На потом. Когда вырвутся.

В училище Паша пошёл не за образованием. Образование его вообще не ебало. Пошёл, чтобы пробиться дальше. Чтобы корочка была — она двери открывает: в большой город, в консерваторию, да куда угодно, лишь бы здесь не застрять. Чтобы найти таких же, как он, — помешанных на музыке. Паша славой бредил. Рок-звезды. Мировой. Чтобы песни его слушали, чтобы слова его людей меняли, чтобы имя его знали. Вся хуйня. Бредил клубом 27 — Кобейн, Хендрикс, Моррисон. Не то чтобы всерьёз хотел сдохнуть молодым, но романтика цепляла. Сгореть ярко. След оставить.

Первый и последний раз на местной сцене Паша выступал будучи первокурсником, когда только переехал. Доверили открывать День города. ДК, гвоздики, шары в триколор. Звук из колонок такой, что слов не разобрать. Выступал он от лица своей шараги, поэтому репертуар соответствующий — но голос у Паши незаурядный, оформившийся, с естественной шершавостью. Старые песни он подавал без скуки, дерзко, по-современному. Он же не какой-то там лабух.

Тётки были в восторге.

Тот Паша — с обаянием парня, который всем нравится, — стушевался довольно быстро. Года не прошло.

Сначала — случай.

Он тогда ещё был без всей этой субкультурной шелухи — обычный провинциальный пацан на вечернем променаде. Увидел, как трое бритоголовых зажали какого-то доходягу. Тот был из «нерусских» — то ли азер, то ли ещё какой хачик, Паша в черепомерстве не разбирался. Мужик трясся, лицо в крови, уже и не кричал совсем, так, мычал что-то.

Паша и полез — так был устроен. Так научили: видишь несправедливость — не стой столбом.

Первый удар он пропустил сбоку, в ухо — открытой ладонью. Второй — под колено, сзади, тяжёлым ботинком. Нога подломилась, и Паша рухнул лицом в траву.

Дальше — только подошвы. Влетало под рёбра — туда, где почки, где печень. Он крутился, прижимал руки к животу, тогда лупили по спине. Потом один навалился сверху — колено упёрлось в позвоночник, прижало к земле так, что рёбра захрустели. Чужие пальцы сгребли волосы с затылка. Рванули назад. Шея у Паши выгнулась, кадык вжался в воротник рубашки, перед глазами поплыли жёлтые пятна фонарей. Он услышал, как достали нож, — металл шоркнул о ткань. Лезвие приложили к макушке плашмя, усмирительно рявкнули. Держали крепко. Волосы начали срезать — ножом туповатым, с зазубринами. Звук был как от рвущейся тряпки. Когда кожа на макушке оголилась, срезать перестали, начали резать.

Паша заскулил, как собака, которой прищемили хвост. Пацаны не отреагировали. Они вообще были серьёзны — делали дело. Никакого глума, никаких прибауток. Будто не с человеком работали, а с куском мяса на разделочной доске. Один, тот, что сверху, сказал что-то — негромко, без злости, буднично. Слов было не разобрать, но тон — спокойный, инструктирующий. Второй ответил тем же. Третий молчал, просто держал Пашу за руки.

Нож погрузился в кожу на макушке и пошёл — с нажимом, рывками. Боль была такая, что в глазах вспыхнуло. Лезвие прогрызало плоть, цеплялось за что-то. Первая линия. Вторая. Третья. Четвёртая. Загнутые концы резали отдельно, поддевая кожу кончиком ножа и проворачивая. Паше сказали что-то напоследок — спокойно, без угрозы. Констатация факта. После этого давление на спину исчезло. Отпустили. И съебались.

Доходяга, за которого Паша полез, исчез. Ну, он его не винил, конечно. Сам бы тоже свалил, если б мог. Встать получилось не сразу. Сначала руки. Потом колени. Голова кружилась, тошнило. Домой Паша шёл, держась за заборы. На макушке саднило, ветер холодил голую кожу.

Бабушка ахнула, когда он явился. Лицо её побелело, но Паша сразу пресёк истерику: сейчас в скорую, потом — в мусарню. К телефону потянулся.

Она перехватила его руку. Вцепилась сухими пальцами неожиданно сильно.

— Не надо, Паш. Не надо никуда звонить.

— Ба, угараешь?

— А это? — она показала глазами на его макушку. — Ты сам-то видел?

— Если узнают — всё. Я не переживу, Паш. Не переживу.

Губы у неё тряслись, но она не плакала. Просто смотрела на него и держала за руку. Паша был полон — до краёв, до распирания. Кровь кипела. Он грезил справедливым миром. Читал Бакунина, Кропоткина, Маркса — запоем. Ненавистью горел — ко всяким мразям, к фашистам, шовинистам, ко всем, кто себя за чужой счёт утверждает. И всё же стерпел.

Неделю ходил с замотанной башкой. В училище врал про последствия пьянки. Дома сидел молча. А потом встретился с пацанами — с теми, с кем тогда уже общался, будущими корешами по панк-тусовке. Рассказал. Показал. Те посмотрели, поцокали языками. Ну и решили, что надо переделывать.

В тот же вечер всё порешали. Прокалили нож на огне, обезболили Пашу ханкой. Перечёркивали свастику линиями — вдоль и поперёк, превращая четыре загнутых лапы в таблицу три на три. Кровь текла, Паша матерился сквозь ремень, зажатый в зубах, пацаны ржали. Когда закончили — залили зелёнкой, дали зеркало. Он глянул. Вместо

свастики на макушке теперь была кривоватая, но узнаваемая решётка для крестиков-ноликов. Пацаны уже достали маркер, нарисовали на его голове нолик в углу, крестик в центре.

— Ну чё, Пашок, теперь ты с нами. Считай, кровью повязаны.

С новой причёской Паша проходил долго. Сначала пацаны его просто брили, потом ставили ирокез. А когда замутил с Элей — ирокез перешёл в её ведение. Эля относилась к делу серьёзно: красила ровно, укладывала, подбривала виски, следила, чтобы цвет был сочный. При ней Пашина голова была в порядке.

А потом они расстались. Без драм — просто перегорело. Эля ушла к своим, Пашка остался у своих. Ирокез зарастал, укладывать было некому, и он просто забил. Отрастил волосы до плеч и красил в чёрный — сам, без затей. Так и ходил.

По ночам играли с группой — за городом, ближе к промзоне, где они никому не мешали. Ну, наверное. Собирались те, кто в теме, и кто просто хотел приколоться на халяву от общей иглы. Человек двадцать. Дым, дешёвое пиво, орущая в открытое небо аппаратура. Паша пел, не жалея связок. Орал песни собственного сочинения и популярную панкуху. После налегали на девчонок. Иногда убегали от ментов, если кто-то из горожан стучал. Паша бегал хорошо — ноги длинные, дыхалка, все дела.

Сегодня точно не попадется, сегодня не вариант, сегодня важный день.

Замок лязгнул.

— Паш, ты?

— Я, кто еще.

В прихожей грохнуло — кроссовок сорвался с ноги и улетел в стенку.

— Чайник сейчас...

Бабка обернулась, подняв лицо кверху, чтобы поглядеть Паше в лицо. Под левым глазом у него — то ли тень от усталости, то ли фингал в стадии цветения.

— Ой, Паша, — только и выдохнула она.

Паша передразнил её с тем самым говорком, который она привезла с собой из деревни. Обхватил её сзади, стянул платок. Она охнула, замахала руками, но Паша уже мял её лицо ладонями, сжимая щёки так, что губы вытягивались, как у рыбы. Поцеловал в макушку — коротко. Отпустил.

— Всё, отъебись, ба, — пробормотал он, отстраняясь.

— Свинья ты, — она поправила волосы. — Чай наливай давай. Я там щи разогрела.

Бабка суетливо двинула по столу салфетницу, блюдце с хлебом, вазочку с прилипшими друг к другу карамельками. Поставила тарелку щей — густых, с плёнкой жира по краям.

Паша рухнул на табуретку. Ел он быстро, низко наклоняясь над тарелкой. Бабка сидела напротив, подперев щёку, и разглядывала его. Бледный стал. Ни загара, ни веснушек — будто и не было всю жизнь. Только шальной румянец на щеках да нездоровый блеск в карих глазах. Прямо как у ее дочери — та тоже так смотрела перед отъездом. Возбуждённо и всё куда-то мимо.

Паша открыл рот пошире, чтобы отправить туда кусок мяса, и бабка вдруг усмехнулась.

— Чё? — буркнул он с набитым ртом.

Она молчала. Уголки губ ползли вверх. Глаза, выцветшие до водянистой голубизны, смотрели лукаво. Пальцем показала на свой подбородок.

Паша замер. Потом по его лицу расползлась нахальная улыбка. Он уронил ложку в тарелку и медленно, как в дешёвом ужастике, высунул язык — до корня. Шарик серьги блеснул в свете лампочки.

Реакция у нее каждый раз — как в первый раз.

— Всё, уймись! Паша! — зашипела она, боясь соседей. — Ну что это за мода такая дурацкая...

Паша хмыкнул, обсасывая косточку.

— А Эле нравилось.

Дохлебал он быстро, за пару ложек. Поднялся, сполоснул лицо над раковиной. Вытерся краем вафельного полотенца.

— Я на улицу. К пацанам.

— Ты ж только пришёл. Поспал бы хоть.

— Не, ба, дела.

Она ничего не сказала. Просто сидела и смотрела, как он зашнуровывает кроссовки в прихожей.

Взгляд стал тяжёлый, уставший — от него.

Она пока этого не знает, но скоро сможет хорошенько отдохнуть.

А у Паши в планах обойти и обоссать сегодня все памятные места.

— Вернёшься хоть когда?

— Ба, не души.

День прошёл как надо. Погуляли, покурили. К Ангаре двинули — вода ещё холодная, купаться никто не полез, просто постояли, потупили на воду. Кто-то притащил гитару, но Паша петь не стал. Не хотелось.

Ближе к вечеру зашли на вокзал. Паша попросил билет до Москвы — плацкарт, верхняя полка, завтра в шесть

утра. Когда кассирша протянула бумажку, он аж взвыл. Пацаны подхватили, заорали тоже. Тётка за стеклом вздрогнула, потом оглядела эту ораву и, кажется, расстроилась, что билет всего один, а не на всю компанию.

Потом ещё пошатались по городу. Выпили пива у фонтана. Прошлись мимо училища.

Как начало темнеть — стали расходиться. Идти домой Паше не очень хотелось, но деваться некуда. Бабке надо хоть что-то сказать. Хоть как-то.

Свернул к гаражам. Не чтобы срезать путь — просто редко здесь ходил. За два года — и всё как-то мимо. А тут — последний вечер, почему бы и нет. Место укромное. Тихое. То, что надо. Паша остановился у крайнего гаража. Достал из кармана маленькую колбу, набил травой, щёлкнул зажигалкой. Пара затяжек. Дым пошёл густой, сладковатый.

— Э, слышь, — донеслось до него.

Он не обернулся сразу. Это может кто из пацанов вернулся. Может, просто прохожий, как всегда стрельнуть сигаретку или попиздеть за его видок. Выдохнул остатки дыма и только потом отреагировал. Башка лысая. Порода узнаваемая. Тело у Паши напряглось раньше головы. Опыт. Два года опыта. Он моргнул. Лицо показалось смутно знакомым — видел где-то.

— Заблудился, что ли, чучело?

Вообще, Паше только дай повод спровоцироваться. Но сейчас в кармане лежит этот ебаный билет. В новую жизнь. Без рож вроде этой. Внутри всё скрутилось в тугой узел. Завтра Паша будет смотреть на мелькающие за окном столбы, а этот останется здесь, валять слюни в пыли. Ну и кто из них победитель?
Но с такими не договариваются. С такими — только до конца. У Паши была чёткая позиция: никаких игр с ненулевой суммой. Только не с этими.

Бандана была просто тряпкой. Паша даже не помнил, откуда она взялась. Она не была ему дорога. Она не была символом. Просто висела на поясе, потому что он привык, чтобы она там висела. Поразительно, как много смысла она приобрела, оказавшись в руках у лысого.

Паше буквально снесло башню от этой смысловой нагрузки.

Он отступил на пару шагов. От того, что внутри всё закоротило. Ладони взлетели к лицу, сгребли волосы на макушке, сжали до боли в корнях. Он выдохнул — длинно, с подвывом, глядя куда-то сквозь гаражи.

— Бля-я-ять... — Паша застонал. — Какое же ты уёбище... Ебаное... Почему... Почему сейчас, сука, блядь, нахуй…

— Я два года тут хожу. Каждый день, блять. Мимо кодло твоего. Мимо завода вашего. И каждый раз думаю: ну когда ж ты, сука, уже сдохнешь?

— Нет, серьёзно. Я про вас всех. Про этот город. Живёте, рожаете, срёте. И всё с такой ненавистью, с такой, блять, злобой ко всему, что движется. Ты думаешь, ты такой один? Да тут каждая бабка у подъезда такая же. Каждый мужик в рюмочной. Каждый мент. Каждая училка. Вы ненавидите всё. Себя, друг друга.

Он опустил руки. Посмотрел на бритоголового. Потом на копченое пятно на асфальте. Его лицо изменилось. Короткая истерика перетекла в ярость — резко, как бензин вспыхивает от спички.

— А знаешь, ты прав, мне реально пора валить, — выдохнул он. — Но сначала я тебе, сука, лицо сломаю. За тряпку эту.

Паша сорвался с места. Уже замахивался, уже видел, как его кулак врежется в эту тупую ухмыляющуюся рожу, как хрустнет челюсть, как этот уёбок полетит на асфальт. Он сломает ему лицо. Всему этому гаденькому Ангарску в его поганой роже.

Но со стороны дворов раздался свист показались еще люди.

Он затормозил, переводя взгляд с одного на другого.

— Ты, блять, крыса ебаная... — нервно заржал Паша. Голос дрожал от злости и удивления, но он не сбавлял. — Подсосов своих позвал? Или это ты у них на подсосе? А? Кто из вас, пацаны, хуесоска?

— Ну давай, — Паша обращался к лысому. — Покажи своим шавкам, какой ты крутой. Один на один. Или ссышь? Знаю, что ссышь. Вы все ссыте. Потому и ходите стаей. Потому что поодиночке вы — никто. Пустое место. Говно.